Чтение онлайн

– Само собой ничего не происходит, – возражает Шрейер. – Животное из

себя надо вытравливать. Вы, кстати, не принимаете таблетки

безмятежности?

– Нет. В последнее время – нет.

– Очень зря, – добродушно укоряет меня он. – Ничто так не поднимает

человека над собой, как они. Советую попробовать снова. Ну что ж… На

брудершафт?

Мы чокаемся.

– За твое развитие! – Шрейер высасывает все содержимое своего шара до

дна, опускает его на песок. – Спасибо, что пришел.

– Спасибо, что позвали, – улыбаюсь я.

Когда бог ласково говорит с мясником, для последнего это скорей

означает грядущее заклание, чем приглашение в апостолы. И кто, как не

мясник, сам играющий в бога со скотиной, должен бы это понимать.

– Что же это? «Франсиско де Орелльяна»? – я впускаю в пустой стакан

лучи заходящего солнца, гляжу на просвет.

– «Кетцалькоатль». Ее лет сто, как не производят уже. Я не пью, но

говорят, вкус изысканный.

– Не знаю, – я повожу плечами. – Главное – эффект.

– Мда. Ну – и на всякий случай… Если вдруг будешь колебаться. Пятьсот

Третьего мы туда тоже отправим. Не явишься ты, придется

отрабатывать ему, – он вздыхает, как бы показывая, насколько ему был

бы неприятен этот вариант. – Эллен тебя проводит. Эллен!

На прощание он жмет мне руку. У него хорошее рукопожатие и

приятная ладонь – крепкая, сухая, гладкая. При его работе это, наверняка,

полезно, хотя и ровным счетом ни о чем не говорит. Об этом я знаю по работе

собственной – а через меня человеческих рук тоже проходит немало.

Он остается на пляже, а госпожа Шрейер – без шляпы – эскортирует

меня к лифту. Скорее, даже буксирует – учитывая мое состояние и то, что она

по-­-прежнему плывет впереди, а я гребу в ее кильватере.

– Ничего не хотите сказать? – интересуется ее спина.

Все происходящее со мной сегодня решительно ничем не напоминает

реальность, и это придает мне нездорового легкомыслия.

– Хочу.

Мы уже в доме. Комната с темно-­-красными стенами. На одной из них -­-

огромное золотое лицо Будды, выпуклое, все в паутине трещин, глаза

закрыты, веки разбухли от накопившихся за тысячу лет снов. Под Буддой –

широкая тахта, обитая вытертой черной кожей.

Она оборачивается.

– Что же?

– Вы не зря тут живете. Под этим вашим куполом. Загар, действительно,

очень… – я провожу взглядом по ее ногам – от сандалий до отреза

платья. – Очень-­-очень ровный. Очень.

Эллен молчит, но я вижу, как вздымается под кофейной тканью ее

грудь.

– Кажется, вам немного жарко, – замечаю я.

– Мне немного тесно, – она поправляет ворот своего платья.

– Ваш муж рекомендовал мне принимать таблетки безмятежности.

Считает, что надо вытравливать из меня животное.

Госпожа Шрейер медленно, словно сомневаясь, поднимает руку,

берется за оправу и снимает очки. Глаза у нее огромные, изумрудные,

охваченные карим ободком, но какие-­-то будто матовые, будто драгоценные

камни слишком долго без внимания пролежали на витрине. Высокие

бронзовые скулы, гладкий лоб, тонкая переносица… Без очков, словно без

панциря, она кажется совсем хрупкой – той приглашающей, вызывающей

женской хрупкостью, которую мужчине хочется изорвать, расцарапать,

затоптать.

Я оказываюсь рядом с ней.

– Не надо, – говорит она.

Беру ее за кисть – сильнее, чем надо – зачем-­-то тяну вниз. Не знаю, хочу

ли я сделать ей приятно или больно.

– Больно, – она пытается высвободиться.

Я отпускаю ее. Она делает шаг назад.

– Уходите.

До самого лифта Эллен молчит, а я созерцаю ее затылок, наблюдаю, как

льется и сияет мед ее волос. Я чувствую, как из-­-за какой-­-то неуклюжести,

неверного движения, спонтанная сила тяготения, почти столкнувшая нас,

нечаянных, в космическом пространстве, слабнет, как траектории наших

судеб вот-­-вот растащат нас друг от друга на сотни световых лет.

Но собираюсь с мыслями я лишь когда уже стою в кабине.

– Чего не надо?

Эллен чуть прищуривается. Она не переспрашивает. Она помнит свои

слова, обдумывает их.

– Оставьте это свое животное в покое, – произносит она. – Не надо его

травить.

Двери закрываются.