Чтение онлайн

Далее следует обратиться к бретонским источникам. К несчастью, до нас не дошло ни строчки из литературы древней Бретани, и нам остается изучать лишь следы ее влияния в творениях французских авторов. Необходимо упомянуть одного из самых ранних — англо-нормандскую поэтессу, называвшую себя Марией Французской, которая писала около 1150 г. Помимо всего прочего, она создала несколько лэ, представляющих собой перевод или пересказ, как настойчиво утверждает она сама, бретонских сказаний.

О самом Артуре в этих поэмах сказано немного, но действие их разворачивается как раз в его времена, а некоторые упоминания, например, о Круглом столе, явно подразумевают, что предполагаемые слушатели неплохо осведомлены по данному вопросу. Ланселот в них не появляется, однако сохранилась поэма о некоем Ланвале, которого полюбила королева, жена Артура, но который отверг ее, поскольку у него была чудесная возлюбленная на острове Авалон. Упомянут также и Гавейн, а в «Песне Жоффруа» упоминается история Тристана и Изольды; о Бранжьене, служанке Изольды, говорится явно с расчетом на то, что о ее роли в судьбе Изольды аудитория знает. Короче говоря, перед нами — наглядное свидетельство существования в Бретани обширного корпуса рыцарских романов, группировавшихся вокруг образа Артура. Сказания эти были настолько хорошо известны, что любые аллюзии, касающиеся персонажей и эпизодов, оказывались понятны, как нам сегодня ясны, например, отсылки к «Королевским идиллиям» Теннисона. Таким образом, лэ Марии Французской четко указывают на Бретань как на истинную родину легенд о короле Артуре, со всей их рыцарской романтикой. Однако в них ни словом не упоминается Грааль.

Наконец, следует обратиться к творчеству французского поэта Кретьена де Труа, который в 1165 г. взялся, как и Мария Французская, переводить бретонские лэ; фактически именно благодаря ему артуровская легенда вошла в сокровищницу европейской литературы; именно Кретьен выстроил ее сюжет и ввел в нее персонажи, без которых ее теперь уже невозможно представить. Он написал «Тристана» (текст утрачен). Именно Кретьен де Труа (если только не Уолтер Ман) ввел в сюжет Ланселота Озерного; он написал «Повесть о Граале», где впервые появляется Персеваль, это произведение осталось незаконченным, и автор так не сообщил, что же такое был Грааль. Кроме того, Кретьен создал длинный авантюрный роман под названием «Эрек и Энида» — переложение сказания о Герайнте и Энид. Сочинения Кретьена де Труа — самые ранние из имеющихся у нас текстов, где фигурирует в качестве героя рыцарского романа Артур. На какие же источники опирался этот автор? Разумеется, главным образом на бретонские. Труа располагается в Шампани, которую в 1019 г. присоединил к Блуа герцог Блуаский Теобальд. Мария Шампанская покровительствовала Кретьену. Между правителями Блуа и Бретани существовали тесные связи. Ален II, герцог Бретонский, в X в. женился на сестре герцога Блуа, а в первой четверти XIII столетия Жан I Бретонский вступил в брак с Бланкой из Шампани, дочь же их вышла за Жана Шатильонского, герцога Блуаского, в 1254 г. Соответственно, благодаря менестрелям, сопровождавшим начиная с середины X в. своих повелителей из Бретани ко двору Блуа, бретанские лэ и легенды становились известны французам, в том числе французским авторам, но бретонские легенды сами несут в себе следы французского влияния — в частности, похоже, что существованием Круглого стола и рыцарского кодекса при дворе Артура в Кайрлеоне-на-Эске мы обязаны сказаниям о Карле Великом и его паладинах.

Следует добавить, что Готье де Денин, первым продолжавший и переделавший романы Кретьена де Труа, называет в качестве источника своих поэм о Гавейне произведения некоего Блеэри, «рожденного и воспитанного в Уэльсе». Считается, что этот забытый бард — то же лицо, что и «прославленный сказитель Бледхерик», о котором упоминает Гиральд Камбрийский и которого, под именем Брера, цитирует Фома Бретонский в повести о Тристане.

Однако при отсутствии каких-либо сведений о том, когда или что именно написал Блеэри, следует, по-видимому, считать, что артуровский цикл сказаний в том виде, в каком мы его знаем, сформировался не в Уэльсе и даже не в Бретани. Выходцы из Уэльса, в VI в. поселившиеся в Бретани, наверняка принесли с собой немало преданий об историческом Артуре. Кроме того, они, конечно, помнили мифы о кельтском боге Артае: довольно много святилищ, посвященных этому божеству, было найдено во Франции. Со временем эти персонажи слились воедино, так же, как в Ирландии святая Бригита смешалась с языческой богиней Бригиндо. В результате возник образ, где почти божественное величие приписывается герою, живущему в конкретном месте в конкретное время. Как в Бретани, так и в Уэльсе артуровская легенда оказалась тем центром, вокруг которого объединилось множество других кельтских преданий, относившихся к самым разным персонажам; кроме того, в Бретани она обогатилась материалом, заимствованным из сказаний о Карле Великом. Обработав бретонские повести, Кретьен де Труа придал им ту форму, в которой миф об Артуре завоевал весь мир и благодаря которой в XII–XIII столетиях он стал тем, чем была в более поздние времена легенда о Фаусте, — сосудом, который каждая эпоха наполняла собственным содержанием.

С континента, и в первую очередь — из Бретани, история Артура возвратилась в Уэльс в измененном и сильно приукрашенном виде. Генрих Циммер в одной из своих блестящих работ по данному предмету замечает: «Валлийская литература предоставляет нам явное свидетельство того, что правитель Южного Уэльса, Рис-ап-Теудур, побывавший в Бретани, в 1070 г. принес оттуда в Уэльс до тех пор неизвестную здесь историю артуровского Круглого стола». [154] Известно, что под знаменами Вильгельма Завоевателя в Англию явилось немало бретонских баронов. Однако те, кто принес в Уэльс артуровские сказания, наверняка обнаружили здесь множество уже существующих легенд об Артуре, притом совершенно иного характера. Помимо памяти об историческом Артуре, «военном предводителе» Ненния, у кельтов почиталось также особое божество по имени Артай. Вероятно, именно его мы встречаем под именем Артура в единственной имеющейся в нашем распоряжении подлинно валлийской «артуровской» легенде — в повести о Килухе и Олвен из «Мабиногиона». В Уэльсе, как и в остальной Европе, было переведено немало повестей артуровского цикла, созданных Кретьеном и другими континентальными авторами, но, по сути, именно здесь они появились позднее всего и пользовались наименьшим успехом. Эти сказания вступали в противоречие с древней местной традицией, как исторической, так и мифологической, в них было слишком много чуждых валлийскому духу элементов, и они так никогда и не прижились в Уэльсе. До Ирландии они не добрались вовсе.

Эти несколько вступительных замечаний не претендуют, разумеется, на роль полноценного разбора проблемы артуровских легенд — это тема слишком обширна, и в ней имеется множество тонкостей исторического, мифологического, мистического и т. д. характера. Моей целью было определить взаимоотношения между этими легендами и подлинной кельтской литературой и объяснить, почему в последующем очерке валлийских преданий о них практически не будет речи. Великий артуровский миф, возникший сложным, описанным выше путем и завоевавший весь континент, как якобы сделал и его герой, никоим образом не принадлежит кельтской нации и не существует на кельтских языках, если не считать переводов и пересказов.

Кельтские мифы и предания, дошедшие до нас на валлийском языке, от сохранившихся на ирландском или шотландском в известной степени отличаются. Валлийский материал значительно менее обширен и менее древен. Повести, вошедшие в «Мабиногион», взяты главным образом из рукописи XIV в., озаглавленной «Красная книга Хергеста». Предание о Талиесине восходит к другому источнику — рукописи XVII в. Как предполагают ученые, четыре древнейших сказания «Мабиногиона» сформировались в том виде, в каком мы их знаем, в X или XI столетиях, в то время как некоторые ирландские саги, например повесть об Этайн и Мидире или о смерти Конайре, следует возводить к VII или VIII вв. Не будем забывать, что предание о приходе Партолона было известно уже Неннию, писавшему около 800 г. Естественно поэтому ожидать, что мифологическую составляющую в валлийских повестях изначально намного труднее вычленить, нежели в раннеирландских. Интерес к мифу угасал, интерес к сюжету возрастал; задачей барда было не столько воспроизвести сакральный текст, сколько развлечь правителя и его двор. В валлийских сказаниях очевидно также влияние континентальных рыцарских романов; со временем оно фактически стало определяющим.

Во многом ирландцы предвосхитили идеи этих романов. Благородная учтивость врагов по отношению друг к другу; отчаянная гордость, запрещающая воину пользоваться слабостью раненого противника; чрезвычайная точность, с которой соблюдались обязанности каждой касты, — весь этот настрой, образ мышления, столь непривычный в литературе классической античности, выглядит вполне естественным в континентальных средневековых романах XII и последующих столетий. Но он стал отличительной особенностью ирландской литературы несколькими веками раньше. Однако в ирландских сказаниях практически напрочь отсутствует центральная тема рыцарских романов — тема любви или, скорее, служения женщине. Сочинитель на материке чувствовал, что никак не может обойтись без этого побудительного мотива. Но в гэльских текстах мы ни разу не столкнемся с «культом прекрасной дамы», который помогал переносить любые испытания английским, французским и немецким рыцарям. Ирландцу никогда не пришло бы в голову строить сюжет вокруг любовной страсти, благодаря которой средневековая Дульсинея вдохновляла на подвиги своего верного рыцаря. В двух наиболее знаменитых любовных историях Ирландии, в саге о Дейрдре и «Преследовании Диармайда и Грайне», женщины выступают как активное начало, а мужчины неохотно поддаются им. Романтическая любовь, превращающая женщину в богиню, когда священным долгом рыцаря становится служение даме сердца, присутствовала и в литературе Уэльса, хотя никогда не занимала здесь такого места, как в европейских и английских романах. Эта тема возникает в относительно древней повести о Килухе и Олвен. Она весьма развита также и в позднейших преданиях, таких, как «Придери» и «Хозяйка источника». Здесь перед нами — показатель того, насколько валлийская литература в сравнении с ирландской утратила свои подлинно кельтские черты и подверглась воздействию чужеродных влияний; разумеется, речь не идет о какой-либо оценке этого явления.

Наиболее богаты мифологическими элементами древнейшие валлийские сказания, известные под заглавием «Четыре ветви Мабиноги»; впрочем, такого рода элементы встречаются в более или менее узнаваемой форме практически во всех средневековых повестях, и даже у Мэлори — в сильно измененном виде. Мы можем узнать некоторых персонажей, общих для всех кельтских земель. Например, в этих сказаниях фигурирует некто по имени Нуд или Ллуд, очевидно божество солнца. Посвященное ему (под именем Ноденса) святилище римского периода сохранилось близ Лидни, на реке Северн. На табличке, найденной неподалеку, имеется изображение этого бога. Он окружен ореолом света; его сопровождают летящие духи и тритоны. Так и хочется вспомнить о Племенах богини Дану, напрямую связанных с морем; а поскольку в валлийской легенде применительно к Нуду используется эпитет, означающий «серебряная рука» (хотя смысл его не разъясняется ни в одном сохранившемся предании), естественно объединить этого Нуда и Нуаду Серебряная Рука, предводителя Племен богини в битве при Маг-Туиреде. По преданию, на месте собора Святого Павла в Лондоне располагалось святилище Ллуда; согласно Гальфриду Монмутскому, вход в него назывался на языке бриттов Parth Ludd, что саксы перевели как Ludes Geat.

Опять-таки, когда мы встречаем в валлийских текстах персонажа по имени Ллир и его сына Манавидана, естественно соотнести их с ирландским Лиром и его сыном Мананнаном, богами моря. Ллир-честер, теперь — Лестер, был некогда центром поклонения Ллиру.

И напоследок следует обратиться к одному из героев повести «Мат, сын Матонви». Его зовут Ллеу Ллау Гифес; рассказчик переводит это имя как Лев Твердая Рука, в объяснение чего приводится целая история, к которой мы еще вернемся. Однако стоит нам обнаружить, что герой этот наделен свойствами солярного божества (например, он удивительно быстро становится взрослым), и в особенности когда профессор Рис сообщает, что «Гифес» первоначально означал вовсе не «верный» или «твердый», а «длинный», становится ясно, что перед нами — смутный призрак того божества, которое гэлы называли Луг Длиннорукий. [155] Прозвище оказалось непонятым, и это дало толчок к созданию новой легенды.