Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет

Научный редактор Тимур Щукин

Иванов, Владимир

Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет / Владимир Иванов; [науч. ред. Т. Щукин]. — Москва: МИФ, 2026. — (Мифы от и до. Россия).

ISBN 978-5-00250-226-4

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга, которую вы держите в руках, посвящена мифологии Петербурга. О самом Петербурге сказано чрезвычайно много. Как человек, который уже не первый год водит экскурсии по городу, добавлю: иногда кажется, что излишне много.

В потоке броской и зачастую поверхностно-сентиментальной информации из виду теряется то существенное, ради чего мы обращаемся к изучению города как такового: город — это живое явление, и у него есть душа. Впервые об этом сказал великий исследователь Петербурга Николай Павлович Анциферов (1889–1958). Его книга «Душа Петербурга» вышла в издательстве «Брокгауз-Ефрон» в 1922 году. Создавалась она в период Гражданской войны. Это время в Петрограде постфактум назовут малой блокадой, сравнивая его с большой блокадой Ленинграда 1941–1944 годов. Из-за коллапса железных дорог и наступательных действий Белой армии и интервентов в городе с 1918 года свирепствовал голод, были введены хлебные карточки, а к 1920-му его население сократилось до 800 тысяч человек (примерно столько же было и в 1945 году). От последствий голода и цинги в 1921-м умирает Александр Блок — поэт, особо ценимый Анциферовым. О том, как выглядел Петроград того времени, красноречиво свидетельствует цикл гравюр Павла Шиллинговского «Руины и возрождение» (Шиллинговский погибнет от голода в 1942 году и будет похоронен в братской могиле на острове Голодай вместе с Билибиным и другими профессорами Академии художеств).

Дворцовая набережная. Современная фотография.

Лицензионный фотобанк СПб ГБУ «ГТИБ»

Именно в это время и в этих условиях Анциферов заявляет, что город — это не «музей достопримечательностей», а живой «культурно-исторический организм». Он призывает изучать город не ради праздного любопытства, но с тем, чтобы «раскрыть душу города… освободить ее из материальной оболочки… в недрах которой она сокрыта, провести таким образом процесс спиритуализации города». Далее Анциферов говорит, что с городом можно войти в особую мистическую связь, «в любовное общение», увидеть, что «все это единство звуков, красок, форм, игры света и тени, наконец, чувства пространства составляет целлу храма, где обитает сам genius loci». Говоря иными словами, Анциферов утверждает, что общение с городом есть духовная работа, для совершения которой необходимо обратить внимание на архитектурный, природный и исторический ландшафт, но еще больше — на образы в высокой поэзии, потому что великим поэтам открыта возможность напрямую общаться с genius loci.

Предложенная Анциферовым метафора общения с городом как с другом или даже любовником не так проста, как кажется. Общение предполагает обоюдное действие: впуская город внутрь себя, мы меняемся. Петербург, как и любое другое плотное культурно-историческое пространство, может глубоко трансформировать человека — вернее сказать, явить ему нечто такое, что при определенных условиях глубоко его трансформирует. Это то, что мы интуитивно чувствуем, стоя у могил близких нам людей, или оказываясь в местах, знакомых нам с раннего детства, или попадая в город с древней и сложно устроенной историей. То, что в такие моменты происходит с человеком, очень точно описал Александр Блок в финале «Возмездия», когда случается перерождение героя. Эта поэма была окончена Блоком незадолго до его трагической смерти в Петрограде, в доме на Офицерской улице.

Как и поэзия, мифология обладает глубинным знанием о genius loci. Здесь нужно сказать несколько слов о мифологии в целом. Она сродни поэзии: обращена к эмоционально-образной сфере человека и синтезирует коллективную историческую память в переживание конкретного индивида. Но в отличие от высокой поэзии мифология деперсонифицирована: она создана и принадлежит коллективному сознанию ее носителей, то есть всем сразу и каждому в отдельности. В традиционных обществах миф играл регулирующую роль: с его помощью поддерживался социальный порядок и передавалась культурная традиция. Миф определял и модели поведения, и границу между своими и чужими. Становление научной картины мира должно было разрушить миф, но этого не произошло: научное знание по определению фрагментарно, а миф стремится к целостности. Если наука говорит на языке категорий, то миф пользуется метафорами. Миф адресуется к глубинным пластам человеческой психики и задействует архетипические образы, и в этом его огромная сила и притягательность. В XX веке миф обрел новые формы. Расцвели конспирология, альтернативная история, «мистическое телевидение», мифы субкультур и т. п. Оказалось, что массовая культура, СМИ и публичная политика насквозь мифологичны и задействуют миф в собственных целях. Таков, например, известный миф о банкете с битьем исторического сервиза из Эрмитажа, который первый секретарь Ленинградского горкома КПСС Григорий Романов устроил на свадьбе своей дочери: байка была запущена политическими оппонентами Романова, о чем стало известно в 1990-е годы.

Городская мифология существует на стыке больших мифологических систем и малой формы, она включает в себя слухи, исторические анекдоты, литературные цитаты и прямой пересказ литературных произведений, поверья, связанные с определенными локусами, в том числе и индустриальными (так называемый постфольклор), при этом очень часто такие малые формы строятся по принципам больших мифологических систем (такова, например, петербургская «наводненческая» мифология или легенды о «подмене» Петра Великого). Как бы мы ни относились к современному городскому фольклору (например, к рассказам о выкопанном городе), он позволяет человеку выстроить эмоциональные связи с теми пространством и временем, в которых тот живет: в каком-то смысле он помогает человеку преодолеть его экзистенциальное одиночество в большом городе и в ситуации исчезновения подлинно глубоких исторических смыслов. Но настоящий, преображающий миф возникает так, как это описано у Блока, — в пограничном состоянии бытия, в момент духовного перелома, на границе миров: «когда ты загнан и забит…», «когда под гробовой доскою…»

Петербург был основан именно в такой переломный момент русской истории, а его появление стало историческим чудом, совершенным всей Россией. Литературная традиция XVIII века, итог которой подвел Пушкин в оде Петербургу — «Медном всаднике» («Люблю тебя, Петра творенье…»), — свидетельствует именно о таком восприятии города современниками. Об этом говорит и образный строй памятника Петру на площади Декабристов. Духовный кризис и духовные искания петербургского периода русской истории вызвали к жизни грандиозные революционные события 1917 года, повлиявшие на весь ход мировой истории. И это тоже было в каком-то смысле чудом. И наконец, то самое сокровенное, что совершилось в Ленинграде, — это ленинградское чудо 1941–1944 годов. В 1942 году Анна Ахматова напишет:

Набережная реки Мойки. Современная фотография.

Лицензионный фотобанк СПб ГБУ «ГТИБ»

События такого исторического масштаба не могли не иметь каких-то глубинных оснований, и мифология Петербурга пытается их найти. Петербург — очень неудобный для жизни город. Очень холодный и очень каменный. До второй половины XIX века зелени в нем не хватало, а городские сады были изолированными островками внутри завоеванного у природы городского пространства (Летний сад, например, находится на острове). Само имя Петр означает «камень». Символ Петербурга, гранитные набережные, — грандиозный проект, начатый Екатериной: они сковывают свободное течение Невы, подчеркивая суровую, неземную красоту Петербурга, в основе которой — дисциплина и самопреодоление.