Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет
Шрифт:
Если Петр Великий — демиург, то город удерживается от гибели его «вечной бдительностью», вечным сражением с силами хаоса. «Медный всадник, — мы все находимся в вибрации его меди», — скажет Александр Блок. На памятнике Петру Первому на Сенатской площади конь топчет змею, которая во многих культурах является олицетворением хтонических сил, а композиция памятника, безусловно, связана с образом святого Георгия — героя-змееборца. Исчезновение Медного всадника приведет к гибели города — так утверждает старинная легенда о «сне майора Батурина», которая могла лечь в основу пушкинской поэмы или, наоборот, была поэмой порождена:
В 1812 году, когда опасность вторжения грозила Петербургу, государь Александр Павлович предполагал увезти статую Петра Великого, и на этот предмет статс-секретарю Молчанову было отпущено несколько тысяч рублей. В приемную к князю Голицыну, масону и духовидцу, повадился ходить какой-то майор Батурин. Он добился свидания с князем (другом царевым) и передал ему, что его, Батурина, преследует один и тот же сон. Он видит себя на Сенатской площади. Лик Петра поворачивается. Всадник съезжает со скалы своей и направляется по петербургским улицам к Каменному острову, где жил тогда Александр Павлович. Всадник въезжает на двор Каменноостровского дворца, из которого выходит к нему навстречу задумчивый и озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию? — говорит ему Петр Великий. — Но покамест я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад, и снова раздается тяжело-звонкое скаканье. Пораженный рассказом Батурина, князь Голицын, сам сновидец, передает сновиденье государю, и в результате статуя Петра Великого оставлена в покое [31] .
31
Оспова А. Л. Вокруг «Медного всадника». 1. Легенда о «сне майора Батурина»: Источниковедческая заметка // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1984. Т. 43. № 3. С. 239–240.
Главной угрозой творения являются укрощенные примордиальные силы, готовые в любой момент взбунтоваться и уничтожить все живое. В Библии такой бунт описан в истории потопа. Она излагается в нескольких очень разных вариантах. Согласно одному из них, так называемому жреческому кодексу Пятикнижия, потоп вызван тем, что «разверзлись все источники великой бездны и отворились небесные окна» (Быт. 7:11). Картина представляется таковой: мир находится посреди первозданного хаоса, словно плавает в мировом океане. Космос, отделенный от хаоса, упорядочен и пригоден для жизни, однако границы между хаосом и космосом не являются непроницаемыми: у хаоса есть возможность проникнуть в космос через «источники бездны» и «окна в небе» («хляби небесные»). И именно это и случается во время потопа — допущенный к действию хаос врывается в мир и уничтожает жизнь. В другом источнике сказания о потопе — который в библеистике называется «яхвист» — говорится, что катастрофа вызвана умножением греха. Это кара за первородный грех. «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле… И раскаялся Господь, что создал на земле человека… И сказал Господь: “Истреблю с лица земли человеков!”» (Быт. 6:5–7).
Наводнение в Санкт-Петербурге 19 ноября 1824 года. Рисунок неизвестного автора из ежегодника с описанием примечательных объектов и событий, изданного в Вене в 1825 г.
К. Э. Рейнольд (ред.): Воспоминания о примечательных предметах и событиях, том V, Вена, 1825 г., стр. 64 / Wikimedia Commons
Культуролог Константин Душенко считает, что именно библейская история потопа легла в основу петербургской эсхатологии. В пушкинском «Медном всаднике» речь идет о вполне конкретном наводнении, случившемся 7 ноября 1824 года, но сам текст носит универсальный характер: он описывает сценарий гибели творения Петра в морской пучине. Заметим, что у Пушкина, прямо как в жреческом кодексе Пятикнижия, потоп вызван бунтом хтонических сил, когда-то побежденных Петром, но стремящихся взять реванш. С выходом в свет пушкинской поэмы «идея конца стала сутью города, вошла в его сознание», а напоминание о бушующей стихии стало частью его визуального кода» [32] — в городе появились таблички о высоте воды на русском и немецком языках. Светская байка утверждала, что младший современник наводнения Михаил Лермонтов «любил чертить пером и даже кистью вид разъяренного моря, из-за которого подымалась оконечность Александровской колонны с венчающим ее ангелом» [33] .
32
Топоров В. Н. Петербург и «Петербургский текст русской литературы» (Введение в тему) // Топоров В. Н. Петербургский текст русской литературы: избранные труды. СПб.: Искусство-СПБ, 2003. С. 51.
33
Соллогуб В. А. Воспоминания. Л.: Academia, 1931. С. 183.
В других же версиях этой городской мифологемы потоп — это наказание за первородный грех новой столицы, за гибель первостроителей города (датский посланник «насчитал» аж 60 тысяч погибших!). А если говорить шире — то и за грехи всей царской России. Поэтому потоп погубит не только Петербург, но и деспотическую царскую власть. Постепенно легенда о неотвратимом возмездии, которое настигнет город, начинает инкорпорировать другие легенды: «пророчество» царицы Евдокии, историю о кикиморе на колокольне Троицкой церкви, представления старообрядцев о Петре как об Антихристе…
Пророчество первой жены Петра Евдокии Лопухиной, которая была заточена в монастырь еще в 1698 году, записано со слов царевича Алексея на следствии в 1718 году: «…и было-де откровение ей самой [Евдокии] и иным… что Питербурх не устоит за нами: “Быть-де ему пусту; многие-де о сем говорят”» [34] . Интересно, что Евдокия ничего не говорила о потопе: ее слова, скорее всего, адресовались к болезни Петра и возможной сдаче новой столицы шведам. Само выражение «быть пусту», скорее всего, является аллюзией на ветхозаветные пророчества. Пророк Иеремия возвещает о гибели Иерусалима и вавилонском пленении евреев так: «Дом сей сделается пустым» (Иер. 22:5). В пользу библейского первоисточника этих слов говорит и то, что откровение внушил Евдокии ее духовник — ростовский епископ Досифей. Епископ обещал царице, что Петр к ней вернется, они родят детей, а жизнь народа станет легче, если только «строение Петербурга умалилось и престало».
34
Душенко К. В. «…Быть пусту»: «проклятие Евдокии» и его рецепция в русской культуре XIX — начала XX вв. // Литературный факт. 2023. № 1 (27). С. 174.
Литовский замок и рынок в 1921 г. (сверху). Руины на Васильевском острове в 1921 г. (снизу). Гравюры А. Шиллинговского из цикла «Петербург. Руины и возрождение», 1923 г.
Шиллинговский П. А. Петербург. Руины и возрождение. Гравюры на дереве. Петербург: Полиграфический отдел Академии художеств, 1923
История о кикиморе также восходит к следственным материалам Петровской эпохи. В протоколах Тайной канцелярии за 1722 год описывается такой случай. Якобы на колокольне Троицкой церкви по ночам стали раздаваться странные звуки — «великий стук с жестоким страхом, подобием бегания». Дело было под Рождество, и поп Герасим заключил, что в храме завелась кикимора. Прослышавший об этом дьякон Федосеев понял, что это неспроста, а потому что «Питербурху пустеть будет» [35] , о чем и пошли слухи по городу. За свои прорицания Федосеев получил три года каторги, а история стала известной благодаря трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам»: она изложена на первых страницах этого произведения, когда-то входившего в школьную программу. Заметим, что мотива наводнения в истории с кикиморой тоже нет. Под запустением дьякон мог иметь в виду, например, пожар: еще в 1710 году на Петроградской стороне случился страшный пожар, уничтоживший в числе прочего и Троицкую церковь, где служил дьякон.
35
Семеновский М. И. Слово и дело. М., 1991. С. 47–49.
Кикиморы происходят из умерших некрещеными детей, погубленных или проклятых своими матерями. Кикимору чаще всего представляют в виде уродливой, сухой и скрюченной старушки. Однако она может выглядеть как маленькая девочка, обитающая на печи, в подпечье или в подполье. Появление кикиморы в легенде о запустении города как бы намекает: Петербург — мертвое детище Петра.
Эсхатологическая перспектива искупительного потопа позволяет включать в себя отдельные элементы легенд о запустении города, выстраивая их в стройное целое. Предчувствие гибели Петербурга обостряется в начале XX века — накануне Первой мировой войны, а затем — в Гражданскую войну, когда возникла вполне реальная угроза захвата Петрограда немцами («когда в тоске самоубийства народ гостей немецких ждал…» — напишет Анна Ахматова в 1917 году [36] ). Гибель Петербурга воспринимается как возмездие за «европейскую авантюру» Петра, и легенда прочно входит в тексты Серебряного века. Дмитрий Мережковский, автор эссе «Петербургу быть пусту», соединяет несколько мотивов воедино и рассказывает «старинную петербургскую легенду» следующим образом.
36
Ахматова А. А. Собрание сочинений: в 8 т. Т. 1 М.: Эллис Лак, 1998–2005. С. 316.
Старики сказывают, на Петербургской стороне, у Троицы, ольха росла высокая, и такая тут вода была, лет за десять до построения города, что ольху с верхушкою залило, и было тогда прорицание: как вторая-де вода такая же будет, то Санкт-Петербургу конец, и месту сему быть пусту. А государь император Петр Алексеевич, как сведали о том, ольху срубить велели, а людей прорицающих казнить без милости. Но только слово то истинно, по Писанию: не увидеша, дондеже прииде вода и взят вся… С вещим ужасом слушали все, и казалось возможным пророчество: там, где был Петербург, — водная гладь с двумя торчащими, как мачты кораблей затопленных, шпицами, Адмиралтейским и Петропавловским [37] .
37
Мережковский Д. С. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 3 / под ред. О. Н. Михайлова. М.: Правда, 1990. С. 336.
Интересно, что эсхатологические ожидания в каком-то смысле оправдывались: в 1924 году, ровно через сто лет после страшного наводнения 1824 года, в Ленинграде случилось еще одно, второе по величине, которое унесло жизни нескольких сотен человек. Напомним и о том, что планы немцев включали полное уничтожение Ленинграда в 1941 году.
Помимо чудесного явления Петербурга «из тьмы лесов, из топи блат» и его последующей гибели в водах искупительного потопа, существует еще одна модель, на основе которой формируются мифы о начале и конце города. Она связана с мессианской историософией Петербурга, то есть с представлениями о предназначении города в русской и мировой истории как Града Божьего. Петровский «парадиз» был прямым развитием историософских концепций допетровской Руси — «Москва — Третий Рим» и ее поздней разновидности «Москва — новый Иерусалим». Концепция Руси как святого места возникает на фоне важнейших событий второй половины XV века: падения Константинополя в 1453 году и окончательного свержения монголо-татарского ига в 1480-м. Укрепившаяся Москва стала считать себя прямой наследницей Рима — и последней подлинно христианской страной Европы (если не считать Грузию). «Два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать», — напишет монах псковского Елеазарова монастыря Филофей великому князю Василию III [38] . Москва оказывается, таким образом, землей спасения, и русский царь становится библейским Мессией. Если падет и он, то придет Антихрист. Его ждали сначала в 1492 году (7000 год от сотворения мира), а затем в 1524-м, когда Европу должен был поразить потоп, на случай чего даже строились ковчеги. К слову сказать, именно в это время Дюрер создает цикл гравюр-иллюстраций к Откровению Иоанна Богослова, а на стенах кремлевских храмов появляются апокалиптические фрески.
38
Послания старца Филофея. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5105.
Четыре всадника Апокалипсиса. Гравюра А. Дюрера, 1498 г.
The Metropolitan Museum of Art
В конце XVI века у русских храмов начинают появляться луковичные главки, которые, вероятнее всего, восходят к кувуклию или киворию — балдахину, сооруженному непосредственно над Гробом Господним. Подобие кивория можно увидеть внутри Спаса на Крови — это сень над мостовой, где был убит Александр II. Сам Спас на Крови повторяет архитектуру храма Василия Блаженного на Красной площади — одного из первых храмов с луковичными главками: в Москве его именовали не иначе как Иерусалимом. Привычные нам луковки являются следствием сложившихся к XVI веку представлений о всемирно-исторической роли православия.