Чтение онлайн

Общим местом почти любого исследования в области мифологии Петербурга является утверждение «умышленного» характера города: фраза Достоевского «Петербург — самый отвлеченный и умышленный город на свете» стала своего рода клише. Под «умышленностью» понимается обычно следующее. Петербург относится к тем немногочисленным историческим городам мира, которые возникли «не из потребности общества», а исключительно из соображений политической целесообразности, «по единоличной воле деспота» [24] . Такими городами в мировой истории были столица империи Великих Моголов Агра в Индии или основанная Александром Македонским Александрия в Египте.

Петербург действительно всецело детище Петра, и названия города — Петроград, Петрополь, Питер, град Петров — отсылают нас к отцу-основателю города, а отнюдь не к святому Петру, в честь которого Петербург назван. Однако Петербург — не Абу-Даби, не город небоскребов в пустыне; его появление обусловлено не волей одного человека, а сложными процессами развития русского государства и общества в предшествующие реформам Петра десятилетия. И тем не менее начало строительства города окружено такой плотной завесой мифологии, что действительно кажется: он возник ex nihilo — из ничего, а мифы призваны хоть как-то рационализировать это чудесное появление.

Устье реки Невы до основания Санкт-Петербурга. Фрагмент шведской «Генеральной карты провинции Ингерманладия», составленной Э. Белингом, 1678 г.

National Library of Sweden / Wikimedia Commons

Исторический контекст возникновения Петербурга хорошо известен. Россия к концу XVII века ощущала острую необходимость развивать морские торговые пути. Это было условием выживания государства и народа в стремительно менявшемся политическом ландшафте мира, где морская торговля играла исключительную роль. Единственным портовым городом Московского царства на тот момент был Архангельск. Возить товары туда было далеко и неудобно, навигация была короткой и опасной. Предпринятая Петром война за Балтику оказалась идеальным решением, тем более воевали за бывшие новгородские земли, а у Швеции было много врагов в Европе (чем Петр умело пользовался в своей внешней политике). Петербург стал ответом на геополитический вызов времени. Понятно, что для защиты торговых путей требовался сильный военно-морской флот, для его строительства нужны были технологии, которые можно было взять только у европейцев. Отсюда — стремление Московского царства сблизиться с Европой, перенять на Западе прогрессивный технологический уклад и, как следствие, образ жизни. Строительство Петербурга стало актом преображения русской жизни на продвинутый европейский манер. Этот европейский вектор русского бытия на самом деле существовал задолго до Петра Великого: Московское царство стало серьезно открываться Западной Европе еще при первых Романовых, а может, и раньше. Уже в XVII веке русская церковная культура начала постепенно впитывать западные образцы, «обмирщаться», то есть становиться светской, как в Европе. В Москве работала греко-латинская академия и существовал Кокуй — немецкая слобода, в которой фактически воспитывался наследник престола, будущий царь-реформатор… Строительство Петербурга придавало процессу европеизации России по-настоящему азиатский размах.

Но за чистой исторической прагматикой — необходимостью строить флот и рубить «окно в Европу» — было, конечно, и еще что-то — то, что невозможно объяснить рационально. Петр строил свой город с присущим русскому человеку умением терять голову: в письмах Меншикову он называет Петербург «парадизом», а Меншиков в ответ — «святой землей» [25] . Да и название Санкт-Петербург возможно трактовать как «святой город Петра». «Правильной» калькой с немецкого был бы Санкт-Петерсбург — с притяжательным суффиксом «c» (как в английском — Saint-Petersburg), однако название строится по славянской модели, давая двойную трактовку топонима: или город Святого Петра, или святой город Петра.

Петербург обрел статус столицы фактически в 1712 году: впервые в официальной бумаге город назван «царствующим градом» (само по себе это словосочетание адресует к Царьграду — Константинополю). До заключения Ништадтского мира в 1721 году — то есть в течение девяти лет — столица России располагалась на землях, формально принадлежавших Швеции, логистически и культурно отрезанных от большой России. Дидро указывал Екатерине Великой на удивительное положение Петербурга, говоря, по сути дела, не о самом городе, а об уязвимости от такой чрезмерной открытости России Западу: столица империи «как сердце — в мизинце… даже маленькая рана — смертельна!». А Ключевский обратил внимание на то, что если уж Петру требовалось «прорубить окно в Европу», то следовало бы переместить столицу России, например, в отвоеванную у шведов Ригу, которая была хорошо укреплена и находилась прямо на Балтийском море, а не в его «медвежьем углe» — на мелководье Финского залива. Тем не менее выбор пал именно на Петербург. Здесь можно было строить «из ничего», заново и с чистого листа, как бы окончательно порвав с предшествующей традицией. В 1714 году Петр издал указ о запрещении каменного строительства где бы то ни было помимо Петербурга: таким образом, каменный петербургский парадиз был зримо противопоставлен деревянной Руси.

Основание Санкт-Петербурга. Гравюра П. А. Новелли, до 1804 г.

Wikimedia Commons

Мы видим, что Петербург — город, созданный всем русским XVII веком с его страстными религиозными переживаниями, которые выразились в церковном расколе 1666 года и в постоянных ожиданиях скорейшего конца света. Но с Петербургом этот век заканчивается. Эпоха Петра является водоразделом между Древней Русью и новой Россией: в широком смысле Древней Русью мы называем допетровскую Россию. Петербург знаменует собой коренной слом предыдущей эпохи, исторический надрыв. Это важнейшая мифологема города. Она проявляется в очень разных вариациях: прежде всего в том, что Петербург не укорененный город. Он построен на зыбких основаниях: «на берегу пустынных волн», на топях и болотах, на костях строителей. «В болотные топи велел [царь] втоптать тела ста тысяч мужиков», — напишет польский поэт Адам Мицкевич [26] . При всей абсурдности таких утверждений они необыкновенно живучи. Хорошо известно, что при шведах провинция Ингерманландия была далекой окраиной королевства, тем не менее достаточно обжитой. К слову, в районе Охты находился целый шведский город Ниен, на месте Летнего сада — шведская усадьба, русские и финские деревни располагались по берегам Невы и на островах. По Неве активно сплавляли лес. Болотистыми были лишь отдельные участки невской дельты, да и в России умели строить и на болотах, и в худших природных условиях (вспомним, к примеру, грандиозную крепость на Соловках). Несмотря на тяготы первых лет строительства города, вряд ли можно говорить о каких-то невероятных жертвах среди строителей. Известно, что работы осуществлялись в теплый сезон — с конца марта по октябрь, причем артели присылали на стройку сменами на два-три месяца, по окончании которых они отправлялись домой. Из-за войны рабочих катастрофически не хватало, поэтому их берегли. Современный анализ исторических документов показывает, что «смертность среди первых строителей Петербурга, составлявшая в среднем 6–8%, была обычной для того времени и во много раз меньше цифр, приводимых иностранными наблюдателями» [27] .

В крайнем своем воплощении мифологему «умышленности» Петербурга мы встречаем в современной «альтернативной истории», которая утверждает, что Петербург был откопан, что это — легендарный древний славянский город Винета, погрузившийся под воду вместе с северной страной Гипербореей в результате чудовищного катаклизма, вызванного, вероятнее всего, инверсией магнитного поля Земли («переполюсовкой»). Доказательства обширны. Здесь и «вкопанные в землю» цокольные этажи старинных зданий, хотя известно, что весь XVIII век в Петербурге строили «дома на погребах». При частых наводнениях жилые покои в таких домах оставались нетронутыми. До нас дошел в практически первозданном виде дом Троекурова на 6-й линии Васильевского острова, 13, у Андреевского собора: сейчас в нем работает ресторан, и «погреба» можно увидеть воочию. Здесь и колонны Исаакиевского собора, которые, само собой, невозможно было изготовить в условиях XIX века, хотя весь процесс строительства хорошо задокументирован вплоть до смет, а модели старинных механизмов для работы с камнем хранятся в музее Горного института. В Выборге, откуда привозили знаменитый розовый гранит рапакиви, можно увидеть заготовки колонн, а в Республике Карелии, в пяти часах езды от Петербурга, на месте каменоломен, где добывали мрамор в том числе и для Исаакиевского собора, сегодня работает популярный музей под открытым небом — горный парк «Рускеала».

Надо сказать, мысль о том, что город был обнаружен уже готовым, впервые была сформулирована в фантастической повести «Саламандра» (1841), которую написал директор Румянцевского музея, мистик и «русский Фауст» князь Владимир Одоевский. В этом тексте приводится якобы финская легенда об основании Петербурга.

Для города «вне контекста» само его основание становится космогонией — творением целого мира, в котором Петр Великий выступает в роли творца-демиурга. В знаменитой книге «Душа Петербурга» 1922 года культуролог Николай Анциферов показал, что строки об основании города в пушкинском «Медном всаднике» напрямую связаны с Шестодневом. Пушкин рассказывает миф о рождении Петербурга так же, как Книга Бытия рассказывает о творении мира и человека (Быт. 1:1–31).

Иллюстрация А. Бенуа к поэме А. Пушкина «Медный всадник», по изданию 1936 г.

Wikimedia Commons

Здесь, как и во всей поэме, Петр не назван по имени: имя Бога в Библии табуируется. Петербург творится словом и мыслью: «И сказал Бог: да будет свет! И стал свет» (Быт. 1:3) [29] . Сам акт творения заканчивается «любованием» его результатами: «И увидел Бог, что это — хорошо» (Быт. 1:10).

Развивая мысль Анциферова, следует заметить, что creatio ex nihilo не единственная космогоническая концепция, которая присутствует в Библии. По мнению ряда исследователей, библейский Шестоднев представляет собой развитие ближневосточного мифа о примордиальном сражении Бога с чудовищем, символизирующим силы зла. Отголоски этого мифа мы находим и в Библии, например у пророка Исайи: «Восстань, мышца Господня… Не ты ли сразила Раава, поразила крокодила?» (Ис. 51:9) — или в Псалмах: «Ты размозжил головы Левиафана, отдал его в пищу диким зверям!» (Пс. 73:14.) Как и в историях о примордиальной битве, хаос все же не уничтожен и не изгнан, но лишь ограничен, то есть встроен в космический порядок безопасным для мира образом: верхние воды отделены от нижних, тьма — от света, а с Левиафаном заключен договор о подчинении. Могущество Бога, таким образом, состоит не в отсутствии противных Ему сил, но во власти удерживать эти силы в определенном для них месте и препятствовать их выходу за границы. «Мир в принципе находится в опасности. Лишь властное вмешательство Бога и его вечная бдительность предотвращают катастрофу» [30] .