Чтение онлайн

Париж, 13 (ТАСС). В Париж прибыл из Италии советский писатель М.А. Шолохов, совершающий с семьей туристическую поездку по странам Европы. Во время пребывания во Франции М.А. Шолохов посетит ряд районов страны.

Из рукописного «Журнала молодых»

Любимого человека стесняешься, особенно в первые минуты встречи, когда не установился еще язык общения, без которого невозможна сердечная беседа.

При встречах с крупными писателями мы обычно слушали, что они нам рассказывали о своей работе, а потом задавали вопросы.

Но Михаил Александрович Шолохов, видимо, не любитель рассказывать о себе, попросил нас:

– Спрашивайте.

И добавил с улыбкой:

– Явился на суд общества. За вами – надежда и младость, за мной – опыт. Поговорим.

Букву «г» он произнес по-южному мягко и сейчас же извинился, добавляя:

– Я не маэстро, пришел не учить…

Сел и стал ждать. Потом сказал:

– Шел на встречу с внутренним душевным трепетом.

И пошутил:

– Попа ждали-ждали, а хлебца не нашлось.

Очень трудно завязать беседу, надо прямо сказать, необычную.

Он встал, вышел на трибуну и прочитал главу из «Поднятой целины»: вот так, дескать, я пишу.

Читал он тихо, голос его, мягкий и сипловатый, казалось, нельзя было услышать дальше третьего ряда, но он был слышен всем и даже тогда, когда переходил на шепот и когда слова угадывались только по движению губ и по плавным, но выразительным жестам правой руки.

Шолохов – роста небольшого, в зеленом полувоенном кителе с отложным воротничком, в коротких сапогах. Подстриженные усы и редкие волосы над высоким, крутым лбом сильно пробила седина. Но он не стар. В усталых глазах его – неисчерпаемый шолоховский юмор, юмор мудрого, остроумного человека, с которым интересно говорить на любые темы.

Самое же главное в Шолохове – его неожиданные ответы, всегда хитрые и веселые.

На наш вопрос, как писалась «Судьба человека», он ответил:

– Не скажу. Секрет. Человек одаренный сам дойдет.

Когда же мы попросили его рассказать о своем, так сказать, производственном секрете, он сказал, что о секретах говорят только на ухо: не будешь же секретничать перед аудиторией. И засмеялся.

Его нелегко было разговорить. Ответы его были кратки, как афоризмы.

Вот несколько из них.

– Самое губительное для писателя – повторения.

– Задачи современной прозы в настоящее время – рассказывать то, что полезно, что нужно. Кто за нашу действительность, то найдет, что писать, найдет краски.

– Написано – не значит, что закончено. Когда о писателе напишут некролог, тогда можно считать, что работа его над произведениями закончена.

– Лучшее мое произведение то, которое не написано.

– Влияние писателя – невольное. Но как у летчика свой почерк, так свой почерк и у писателя.

– Вести творческий семинар у вас в институте не смею: кто кого учить будет – неясно.

Встреча эта, сердечная беседа раскрыли нам Шолохова не только как автора книг с мировой славой, но и как человека, нашего старшего товарища, учителя и замечательного современника.

Есть мысль, которую Горький не уставал повторять в течение многих лет. Это мысль о плодотворности обмена культурными ценностями разных народов, о том, что обмен этот способствует взаимопониманию и сближению людей, говорящих на разных языках, а тем самым воспитывает любовь к добру и миру, благородство и человечность. «Мне кажется, – писал Горький, – что литература всего легче и лучше знакомит с народом. Это не есть суждение профессионала, влюбленного в свое дело, – это вывод из многих наблюдений за 40 лет сознательной жизни моей. Вывод этот подтверждается тем, что нигде в западноевропейских странах не переводится так много книг с чужих языков, как у нас в Союзе Советских Республик. Поэтому русский грамотный человек знает о жизни европейских народов несравненно больше, чем эти народы знают и знали о России…»

И сейчас у нас переводится большое количество книг с чужих языков. Но нельзя не заметить и того, что в последние годы в капиталистических странах растет число переводов произведений советских писателей. Интерес к многообразным достижениям советского народа – в области социальной и научной, нравственной и культурной – так велик, что с ним не могут не считаться даже буржуазные издатели. Характерная деталь: в одной из статей, о которых речь пойдет дальше, французский критик Роже Килло выразил недовольство тем, что на французском языке появился «Тихий Дон» и «Они сражались за Родину», причем выразил его следующим образом: «Издательство «Жюллиар» умеет держать нос по ветру – оно весьма вовремя выбросило на рынок «Тихий Дон»…» И в этом брюзгливом «умеет держать нос по ветру» – невольное и недоброжелательное признание того читательского успеха, который сопутствует советской литературе.

Этот успех – и причина того внимания, с которым встречает критика каждую переведенную книгу советского писателя. Но внимание это различного рода. Одни – пусть не всегда и не во всем последовательно – стремятся непредвзято проанализировать свойства и достоинства произведений, понять особенности нашей истории, нашего образа жизни, проникнуть во внутренний мир советского человека. Другие, видя страшную для себя опасность в той правде, которую несет советская литература, стараются во что бы то ни стало дискредитировать книгу, нравственный идеал ее автора, использовать произведение как повод для антисоветской пропаганды. Эти два подхода легко проиллюстрировать, обратившись к статьям французских критиков, разбирающих произведения Шолохова.

Доминик Фернандес выступил в еженедельнике «Экспресс» [1] (15 декабря 1960 года) со статьей, посвященной «Тихому Дону». Автор задался целью многосторонне проанализировать «шедевр советского романа». Он указывает на ту традицию классической русской литературы, которую продолжает Шолохов, отмечая при этом и ее своеобразное, самобытное преломление в романе «Тихий Дон»: «Нет нужды подчеркивать черты, сближающие «Тихий Дон» с «Войной и миром»: многообразие персонажей и событий, воспроизведение частной и общественной жизни, чередование жанровых картин и фресковой живописи, широкая, открытая, без всякой потаенности манера письма. Нужно было бы, впрочем, отметить и различия: более простонародный стиль Шолохова, крестьянскую сочность его метафор, в нем меньше спокойной ясности, чеканка его менее округла – как это и подобает летописцу жестокой гражданской войны». Но пожалуй, в статье Фернандеса самое интересное – не эстетический анализ, которому места уделено немного и который дальше общих характеристик не идет, хотя даже по беглым и общим замечаниям видно, что критик верно угадывает некоторые существенные особенности шолоховского стиля, – самое интересное, как критик, далекий от нас по политическим взглядам, но отнесшийся с доверием к картине революции и гражданской войны, нарисованной большим художником, трактует содержание «Тихого Дона», образ главного героя эпопеи Григория Мелехова. Критик объективен и добросовестен, именно поэтому он оказался на верном пути, выясняя, как роман Шолохова «отражает и символизирует те препятствия, победить которые должна революция». Он видит социальную природу запечатленных в образе Григория Мелехова трагических противоречий, которые и привели к гибели этого недюжинного человека. «По своим личным качествам, – пишет Фернандес, – он возвышается над своей крестьянской средой, но гибнет из-за того, что во зло употребляет свои способности. Но виновен в этом не столько сам Григорий, сколько тот индивидуалистический и анархистский строй, который господствовал в деревне до революции. Здесь не только могут развиться дурные инстинкты… но даже честные и способные люди не находят применения своим силам и растрачивают их попусту. Порочность системы превращает лучших людей в неких Гамлетов, в такой же мере разрываемых внутренними противоречиями, как и несущих с собой разрушение. Вне социализма человек со всей необходимостью превращается в волка для другого человека».

Не во всем можно согласиться с Фернандесом, не все его определения («крестьянская сочность», «роман крестьянский» и т. п.) точны или, во всяком случае, исчерпывающи. Нам кажется более чем странным следующий пассаж в его статье: «Шолохов хотя и не забывает, что он советский писатель… но он со всей мощью защищает свои права художника». Противопоставление здесь по меньшей мере надуманное, навеянное изрядно уже затасканным тезисом враждебной пропаганды, которая пытается выступать в фальшивой роли защитницы свободы творчества советских писателей. Можно только сожалеть, что серьезный критик принимает на веру столь несерьезные утверждения. Правам Шолохова-художника никто и ничто не угрожает. Напомним, что думает по этому поводу сам Шолохов: «О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто бы пишем мы по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством».