Чтение онлайн

Поездка была занимательна, при встрече расскажу.

Сколь речь зашла о поездках, – желаю тебе приятного пребывания во Франции (в то время у меня предполагалась такая поездка. – Н. К.), только не вздумай, как Закруткин, свои поверхностные впечатления (а иными они не могут быть) об этой интереснейшей стране всунуть в какую-либо свою книжицу. «Развесистой клюквы» и без тебя хватает на литературных прилавках…»

И снова: «Попрошу тебя, не забудь только, информируй меня, хоть коротенько, о зиме, снегах, а туда, к весне поближе, – о паводке и видах на него…»

Такой он во всем, Шолохов, в большом и малом: прямой, принципиальный, сердечный, отзывчивый. Одним словом – Человек!

Вроде бы и недавно было, а прошла, кажется, вечность с того марта 1969 года, когда в нескольких номерах «Правды» появились новые главы из первой книги М.А. Шолохова «Они сражались за родину». Буквально через несколько минут после доставки этих номеров газеты уже ни в одном киоске не сыскать было. Труд свой над этой книгой писатель считал далеко не законченным, написанное, опубликованное в периодике он не включал даже в собрания своих сочинений, и поэтому объяснимы та жажда, та жадность, с которой набрасывались читатели на новые страницы романа о Великой Отечественной войне, написанные Шолоховым.

Автор возвращал нас в то незабываемое, горестное время – в лето 1941-го, знакомил с новыми героями произведения. И вновь, как это было и в «Тихом Доне», и в «Поднятой целине», и в «Донских рассказах», рядом с драматическими, порой трагедийными событиями соседствуют так знакомые нам шолоховский юмор, шолоховская лукавинка, то есть в книге живут, любят, сражаются и умирают реальные люди, они не придуманные, мы их видим, слышим, смеемся над их шутками и забавными приключениями, горько сопереживаем, болеем их болями, как болеют чужими болями и герои произведения. Вот лежит в воронке тяжело раненный Звягинцев и вдруг видит санитарку из чужой роты: «Звягинцев, ко всему, кроме своей боли, равнодушный, но все же краем глаза наблюдавший за девушкой, увидел, как она в ожидании близкого разрыва припала к земле, сжалась в комочек, зажмурилась и детским, трогательным в своей наивности движением закрыла грязной ладошкой глаза. За короткие минуты просветления, вспышками озарявшего сознание, Звягинцев пока еще не успел по-настоящему осмыслить бедственности своего положения, не успел пожалеть себя, а девушку пожалел, сокрушенно думая: «Дите, совсем дите! Ей бы дома с книжками в десятый класс бегать, всякую алгебру с арифметикой учить, а она тут под невыносимым огнем страсть терпит, надрывает животишко, таская нашего брата…»

Это – из напечатанного раньше. А вот строки из последней публикации в «Правде». Здесь перед сном разговаривают маленький Коля и его бабушка: «А рябые – все разбойники, я точно знаю. Вот дядя Василий, плотник, ты знаешь, тоже рябой. Я у него спросил, когда он в школе забор чинил: «Дядя Вася, вы, когда были молодым, вы были разбойником?» Он говорит: «Еще каким! Особенно по женской части». Я у него спросил: «Это как «по женской части»?» А он говорит: «Женские монастыри грабил, монашек разорял». И больше ничего не сказал, только усы разглаживал и смеялся глазами… Ты слышишь, бабуля, или ты спишь?

Серафима Петровна, не отвечая, молча уткнулась лицом в подушку, а когда вволю насмеялась, – мальчик уже тихо посапывал во сне…»

В новом произведении мы в каждом эпизоде, в каждой строке узнаем Шолохова, его манеру. И в то же время замечаем, как построжал к себе мастер, он придирчиво отбирает каждое слово, каждую метафору, каждое сравнение. Преследуется одна главная цель: как можно меньше слов, как можно больше мыслей.

Читались, перечитывались главы в «Правде», и так хотелось снова увидеться с их создателем, чтобы хоть малой горсткой зачерпнуть из источника его души, целительного, возрождающегося, поддерживающего. Нам, пишущим, всегда ведь не хватает доброго и сурового слова старшего друга, которое бы подтолкнуло, воодушевило. Особенно молодым авторам не хватает и «неистового Виссариона», и громадного человеколюба Горького, и зоркого мудреца Серафимовича. И чертовски приятно, радостно сознавать, что есть у нас Шолохов, что вот этот великий вешенский кудесник слова может запросто приехать сюда, к нам в Приуралье, что с ним можно встретиться и по душам поговорить обо всем, что лежит на сердце…

Как-то в конце мая возвращаюсь около полудня домой и вижу во дворе черную запыленную «Волгу» со знакомым ростовским номером. Шолоховы приехали! Ждали их завтра, а они… Всегда сделают так, чтобы не утруждать хозяев подготовкой к их приезду. Спрашиваю у шофера, где они, он с улыбкой показывает рукой вверх: «К Вареевым только что поднялись!» Бегом перескакиваю ступени.

– Ага, вот он! – восклицает Михаил Александрович, идя с распахнутыми руками навстречу. – Вместо того чтобы путевые книги писать с утра, он где-то бегает… Звонили – нет… Проходи к столу, Раиса Александровна грозится чаем нас попотчевать.

С волнением и радостью смотрю на Михаила Александровича и Марию Петровну: они не изменились внешне, правда, Михаил Александрович, быть может, чуть полнее стал, наверное, потому, что ходить из-за больной ноги меньше случается, прежде он был ходок неутомимый, мало кто выдерживал рядом с ним. Тысячекилометровая степная дорога, как всегда, мало их изнурила, оба веселы, жизнерадостны, очень довольны, что вновь прибыли на берега Яикушки.

Иногда меня упрекают за то, что временами я называю Урал Яиком, более того – Яикушкой, мол, немыслимо же Волгу вдруг назвать Волгушкой, а Дон – Донушкой. Тут – каждому свое. Не все знают, что до крестьянского восстания под руководством Е.И. Пугачева Урал назывался Яиком, а Уральск – Яицким городком. После подавления восстания Екатерина II издала указ, коим «для совершенного забвения нещастного происшествия» реку Яик переименовала в Урал, а Яицкий городок – в Уральск. Но и доныне живы в народной памяти песни пугачевских и допугачевских времен, и есть в них ласковое, сыновнее обращение к родимой реке, например в одной: «Яикушка, сын Горыныч, золотое донышко, серебряны краешки». В другой: «Круты бережки, низки долушки у нашего преславного Яикушки…»

Шолохов хорошо знает историю нашего края, любит его песни, сказания, легенды. Однажды в Ростове на одну мою резковатую реплику он вдруг, посмеиваясь, ответил словами старинной уральской казачьей песни:

Я тоже засмеялся и сказал, что есть и другая интерпретация последних двух строк.

– Какая же?

– «Мала куча, да вонюча – поговорка стариков!»

Он захохотал:

– Слушай, а ведь в новом варианте, по-моему, есть глубокий смысл, подтекст! – Помолчал и добавил, лукаво щуря глаз: – Особенно если вспомнить поведение основной массы уральских казаков в годы гражданской войны. Впрочем, их история схожа с историей нашего Верхнедонского восстания. Одни перегибы были – по расказачиванию, по… И неудивительно: эти перегибы от одних «вождей» шли. Скрытые оруженосцы их идей до сих пор всячески затушевывают правду об этом, в том числе и в «Тихом Доне» не хотят обнародования. Ты слышал о командарме Думенко, расстрелянном нашими же? Вот, видишь, даже ты, писатель, лишь краем уха слышал! А он – герой гражданской войны, организатор 1-й Конной армии… Правда, эту заслугу до сих пор настойчиво приписывают Семену Михайловичу (Буденному. – Н. К.), а ведь это не так. Кому-то выгодно замалчивать одно, а выпячивать другое, порой насквозь лживое. Отсюда, скажем, и трактовка судьбы Григория Мелехова некоторыми литературными критиками: одни его винят на сто процентов за участие в восстании, в банде, другие – наоборот, начисто отрицают его вину, дескать, во всем виноваты «условия», «перегибы»… А не правы и те и другие. Субъективизм вреден в любом деле. В трактовании истории – особенно…

Ну, это – отступ, так сказать. А сейчас приехавшие расспрашивают о житье-бытье уральцев, рассказывают о донских новостях.

Михаил Александрович интересуется, получил ли наш совхоз «Брликский» автомашины. В прошлый приезд Шолоховых директор этого совхоза Мусир Айтасов посетовал перед заехавшим писателем на то, что в их вновь организованном хозяйстве почти нет автотранспорта. Ознакомившись с делами в совхозе, Михаил Александрович убедился в том, как трудно коллективу работать при острой нехватке автомашин, и обещал посодействовать брликцам.

Слово свое он сдержал, и мы с удовольствием сообщаем ему, что совхоз получил помощь, правительство выделило для него двенадцать грузовиков и один «газик»-вездеход.

Немного отдохнув, Шолоховы собираются уезжать. Михаил Александрович обращается ко мне:

– Мария Петровна и я просим Корсуновых в воскресенье пожаловать к нам на Бобровую старицу…

Дело в том, что на этот раз Шолоховы решили остановиться не на Братановском яру, а на Бобровой, жить в своей восьмиместной, испытанной палатке.