Чтение онлайн

Среди моих друзей тетя Аня выделила Володю Севрюгина и сделала его своим постоянным соседом и собеседником во всех праздничных застольях. С ним она вела иногда разговоры, содержание которых осталось мне неизвестным Володя стал ее поверенным. Кстати, из последних выходов тети Ани в гости мне запомнились два, и они действительно были последними, - к Севрюгиным и к Гедикянам. Севрюгины, между прочим, любовно назывались у нас "Рыжими", и не без оснований: все семейство, за исключением Володиной жены Оли, было огненно-рыжим - и сам Севрюгин, и его дети, Маша и Алеша. Вот в один из декабрьских вечеров 1974 г. тетя Аня и сказала мне: "Иленька, а не сходить ли нам к Рыжим?" - "Конечно, сходить!" - с безусловным энтузиазмом согласился я, и мы тронулись. Путь был некоротким тогда: метро до Юго-Запада, затем автобус и, наконец, пятнадцать-двадцать минут пешего хода вдоль бесконечно длинных теплостанских девятиэтажек, через пустынные аэродинамические пространства, наполненные обязательным жуткой силы ветром, который то норовит пронести тебя мимо намеченного подъезда, то, наоборот, шагу не дает продвинуться к нужному месту. Тетя Аня терпеливо преодолевала все неудобства этого пути, иногда только поворачиваясь к ветру спиной, если тот стервенел выше меры. Не забудем, что ей был уже восемьдесят один и преодолены были два инфаркта, так что ледяной ветер в лицо был совершенно излишним. Каким же наслаждением было очутиться в тихом и теплом пространстве севрюгинского дома с его приветливыми хозяевами, уютным столом под желтоватым абажуром, сделанным из старой литографии, после декабрьской теми и жгучего ветра! И нисколько не неожиданной, а, наоборот, в этих обстоятельствах и декорациях обязательной оказывалась за этим столом изысканная формой и содержанием бутылка греческого муската - все воспринималось вместе и как верх блаженства, и как нечто должное. Какие беседы велись в тот вечер, я, к сожалению, не помню, а вот восхитительное ощущение духовного единства всех нас, собравшихся вокруг почти булгаковского абажура, легкость и полнота общения (ненавижу это слово, особенно его модификацию с инфинитивом "общнуться", носящую следы свойственной любым сегодняшним проявлениям торопливости и сближающую простую беседу с биологическими отправлениями, определяющую ее как что-то вроде быстренького интеллектуального совокупления) - это осталось не в памяти даже, а где-то глубже, в душе, что ли!

Вспоминается и еще один из последних выходов Анны Васильевны в гости мы с ней были званы к Гедикянам, дело было той же зимой 1974-го и тоже в декабре, только что погода была получше. К Гедикянам нужно было ехать от метро "Краснопресненская" на 4-м автобусе. Час пик уже миновал, толпы схлынули, и в автобусе нам удалось усесться рядом. За окном проплывали заснеженные пространства старых парков, и тетя Аня что-то говорила мне об этих местах - не буду сочинять деталей, я не запомнил их: слишком мимолетным было наше путешествие. Каким бы этот разговор ни был, однако сидевшая перед нами женщина вдруг повернулась к нам и сказала, обращаясь ко мне: "Какое же это счастье - иметь рядом с собой такого замечательного человека, как Ваша родственница! Боюсь, что Вы себе не вполне это представляете. Простите, что я невольно оказалась случайным слушателем вашей беседы, но то, что я услышала - что и как говорилось, - это уже было удовольствием, к сожалению, из нечастых. Спасибо Вам!" Последние слова она обратила уже к Анне Васильевне, которая была смущена неожиданными комплиментами.

При подъеме на пятый этаж к Гедикянам - домушко был типичной хрущобой, какой уж там лифт!
– тетя Аня попросила меня упереться ей в спину пальцем, припомнив при этом, как она, не умея плавать, плавала-таки в Оке. Дело было в Поленове под Тарусой во время одной из ее высылок, когда она прибилась к поленовскому дому. Летом к ней приезжали Одя с Всеволодом Константиновичем у нас хранятся прекрасные фотографии тех времен вольной приокской жизни. Из тростника сооружалась циновка, тетя Аня ложилась на нее и с ее помощью прекрасно держалась на воде, даже если из циновки выдергивались один за другим стебли тростника, до тех пор пока оставался хотя бы один стебелек. Так и теперь - достаточно было ощущения, что помощь присутствует, и подниматься становилось легче.

Очень ценила Анна Васильевна появившегося у нас вместе с Севрюгиным поэта Сашу Величанского. Самодельно изданная книжечка Сашиных стихов была ею внимательно прочитана, а некоторые стихотворения иногда цитировались. Некоторые бывавшие у нас молодые мамы, демонстрировавшие чрезмерную легкость отношения к своим собственным детям, вызывали, например, цитирование стихотворения про пляж, где "...мальчик худосочный, строит он дворец песочный - у него делым-дела, а мама плавать уплыла!". Сборники Сашиных стихов выходили тогда в режиме самиздата микротиражами и распространялись среди ближайших его друзей за символическую цену, что Саша использовал как повод, чтобы отказаться ставить автографы на продаваемых книжках. На одной, хранящейся у меня, он так и написал: "Стыдно подписывать продажную книжку!" Все такие книжечки Анна Васильевна читала со вниманием и высоко ценила Сашин поэтический дар.

Раз уж вспоминаются мои друзья и отношения, связывавшие их с Анной Васильевной, как не сказать о моем друге Андрее Лифшице и о его родителях художниках Елизавете Аксельрод и Ефиме Лифшице. Родители Андрея были удивительно разными: его отец, Ефим Лифшиц, целиком ушедший в себя и в свое потаенное, но, как выяснилось позже, прекрасное художническое творчество, он из-за этой своей погруженности в творчество начисто отсутствовал в реальной жизни и потому был постоянным источником анекдотичнейших происшествий, - и мать, Лиля Аксельрод, - яркая, красивая, радостная и переполненная совершенно реальной энергией жизнелюбка, всегда готовая на авантюру, далекое путешествие и т.д. Ефим зарабатывал деньги ретушью, главным же содержанием его жизни была живопись - он составлял композиции для натюрмортов, писал пейзажи и портреты, и все это скапливалось в небольшом чуланчике. Уже после смерти Ефима его работы были просмотрены все вместе, и стало ясно, насколько великолепен он как художник. Лиля была театральным художником по костюмам и специализировалась на разработке костюмов различных, чаще всего фольклорных ансамблей. Ее работы нравились, и она была достаточно популярна как костюм-дизайнер. Хорошо иллюстрированная статья о ней и ее работах появилась однажды в таком престижном издании, каким был тогда (в 70-е годы) журнал "Советский Союз". Оба они скончались: Лиля в 1981-м, а Ефим в 1983 г. Тетя Аня любила обоих - и Лилю, и Ефима, а к Андрею она еще и привыкла как к нашему постоянному уже и не гостю даже, а почти родственнику. Году в 66-м у меня выдались две свободные от работы недели и я испросил разрешения у одного из своих тогдашних товарищей на право пожить на его даче вместе с Анной Васильевной и Андреем. Было волшебное апрельское время, когда снега обращаются в воды, воды сходят и рождается новехонькая весна со всеми своими удивительными после зимней стужи стебельками, листочками, запахами, чириканьем, букашками и проч. Все это сильно действовало не только на достаточно молодые существа, какими были тогда мы с Андреем: Анна Васильевна тоже ошалела от обрушившейся на нас тишины, запахов и звуков очнувшейся природы настолько, что однажды решилась прокатиться со мной на смешной полуживой мотоциклетке, хранившейся зиму в сарае и разбуженной мною же для новой жизни. Мотоциклетка протрещала с нами, ее оседлавшими, несколько метров, и оба мы с тетей Аней тотчас поняли, что лучше не надо: окрестная жизнь и так предоставляла достаточно возможностей для наслаждения - просто смотреть вокруг уже было праздником, так что мотоциклетка оказалась явно избыточной. Например, выйдя однажды за забор, ограждавший участок, мы увидали внушительное стадо лосей, пасшихся на расстоянии десятка метров от нас. Вожак застыл и смотрел на нас очень серьезно, на мгновение мы тоже замерли, а затем без лишнего шума ретировались.

Дача была роскошна: двухэтажный, легко отапливаемый - морозов уже не было, да и печки были хороши, - просторный дом, а расселились мы в нем вот как: тетя Аня - на втором этаже в большой комнате, из окна которой был виден вход на участок и лес за забором, мы же с Андреем - внизу, причем у каждого было по своей комнате, что по тем временам выглядело совершенно невероятно, и мы ощущали себя рокфеллерами. Все было настолько прекрасно, а жизнь так полна, что долго это продолжаться просто не могло! И действительно - через несколько дней к нам приехала Мила (моя вторая жена) и сообщила, что скончалась Олина мать, Наталья Николаевна.

Время от времени появлялись гости особого сорта - это были писатели-старатели, искавшие, чем бы подкормить свое творчество. Прибывали они главным образом из сибирских городов, где местный Союз писателей поощрял, по-видимому, занятия отечественной историей на местных материалах, тем более что в те времена доступ к этим материалам (все ведь было рассовано по спецхранам) становился возможным только при условии, что авторский интерес и задачи был санкционированы властями предержащими, а направленность работы определена. Из череды такого рода визитеров уверенно могу назвать имена Алдан-Семенова, Егорова и Чмыхало. Каждый из них был совершенно уверен в том, что именно он и изобразит истинную картину колчаковского этапа Белого движения в России и впишет в нее неискаженный образ самого Колчака. Долго ждать результатов их творческой активности не приходилось - высокий творческий потенциал исследователей обеспечивал удовлетворительную скорость возникновения новых трудов. Истомившийся читатель мог в очередной раз узнать массу нового, а именно: белое офицерье состояло преимущественно из алкоголиков, трусоватых интеллигентиков и других закомплексованных и неполноценных субъектов, сам Верховный имел склонность к наркотикам, был истеричен, нерешителен и становился вследствие этого игрушкой в руках "черных" сил, собственный же его цвет был сереньким и т.д. То обстоятельство, что авторы беседовали с Анной Васильевной, отражалось в некоторой романтизированной приподнятости ее образа, который, правда, обычно оказывался достаточно беглым, в значительной степени условным и, в сущности, выполнял украшательно-виньеточные функции. Большинство писателей аккуратно именовало Анну Васильевну княжной; откуда они брали это - убейте меня, не знаю! А ведь, разговаривая с ней, могли бы хоть это-то выяснить, но нет! их интересовали главным образом бытовые детали, некоторые правдоподобные побрякушки, с помощью которых они полагали живописать образ лютого врага Советской власти: всякие там словечки-привычки, вроде того, как, когда и куда он закладывал руку, пил ли водку, мрачнел ли от нее и т.п.

Ну, а большевики, естественно, были простыми людьми с благородными характерами, а если и попадались среди них подозрительно образованные люди, то уж они-то прямо-таки жертвовали собой во имя счастья народа и т.д. Увольте, больше даже в шутку не могу толковать об этих продуктах советской литературы.

Среди визитеров от писательского цеха не было, кажется, знаменитого Пикуля, хотя в его сочинениях имеется и Колчак, и первый муж Анны Васильевны, Сергей Николаевич Тимирев, причем оба описаны достаточно сдержанно и, я бы сказал, нейтрально. Тем не менее, пожалуй, я воздержусь от высказываний по поводу сочинений этого господина - во-первых, чтобы не раздражать его многочисленных почитателей (как будто они прочтут когда-нибудь эти слова - что за самомнение!), а во-вторых, жанр моего повествования задуман как мемуары, так что ограничусь простым утверждением, что Пикуля я у нас не помню - и все!

Примером совершенно приличного, с моей точки зрения, результата бесед с Анной Васильевной является книжка Анатолия Елкина "Арбатская повесть" ("княжна", правда, все-таки фигурирует и у этого автора). Визит Елкина к Анне Васильевне достаточно подробно и правдиво описан в самой этой книжке, так что пересказывать его было бы и неудобно, да и не был я свидетелем. Свидание с Анной Васильевной было устроено Елкину Марией Ростиславовной Капнист, с которой он случайно познакомился в Крыму, а познакомившись, поделился своими рабочими планами - он тогда был занят ретроспективной оценкой различных версий гибели в 1916 г. линкора "Императрица Мария" и, соответственно, распутыванием свидетельских показаний участников событий и т.д. Ну и пошло: версия о немецких диверсантах, мнения свидетелей взрыва, в том числе и командовавшего тогда Черноморским флотом Колчака...
– так и попал Елкин к нам на Плющиху.

Один из визитеров - это был Л.И. Шинкарев, занимавшийся в те времена исследованиями колчаковского периода Гражданской войны в Сибири, - привез Анне Васильевне копию последней записки Колчака. Эту историю позже он описал в газетной статье (об этом речь впереди).

Позволю себе несколько слов об отношении Анны Васильевны к искусству. Оно не занимало, как мне кажется, какого-то чрезвычайного места в ее жизни: интересы Анны Васильевны были весьма обширны и удивительно хорошо сбалансированы. В каждый данный момент она бывала сосредоточена на своем текущем состоянии, деле, занятии и т.д., которые могли, естественно, меняться день ото дня. Сегодня она не отрываясь читала что-то и вся была погружена в жизнь героев; назавтра вечером ей предстоял выход в концерт, что никак нельзя было считать чисто музыкальным эпизодом, хотя в конце концов самым сильным и ярким из букета ощущений бывало именно музыкальное; потом, например, приезжала Мария Ростиславовна и Анна Васильевна оказывалась вовлеченной в сложный и напряженный мир ее отношений, интриг и пристрастий тут уже бывало не до искусства.

Каких-то определенных предпочтений в отношении, скажем, музыки, литературы или изобразительного искусства Анна Васильевна также не проявляла, и это было не следствием равнодушия, а, наоборот, вытекало из свойственной ей широты, полного отсутствия каких бы то ни было табу, из готовности воспринять красоту и гармонию в любом виде. Очень хорошо помню, как я, оказавшись неожиданно владельцем магнитофона и завороженный чудом магнитной записи, понатащил домой какой-то дикой музыкальной смеси, где "Модерн джаз квартет" мешался с музыкой к кинофильму "Человек идет за солнцем", блатные песенки начинавшего Высоцкого с одесскими номерами Теодора Бикеля и т.д. Песенки из фильма "Человек идет за солнцем" услышал у нас однажды Василий Иванович Вайнонен. Он ужасно рассердился и объявил, что слушать такую чудовищную пошлятину - это возмутительное безобразие, что подобную потерю вкуса он мог ждать со стороны кого угодно, но чтобы Анна Васильевна позволила себе слушать такое - это для него в высшей степени неприятный сюрприз. Тетя Аня была немного смущена, но отвечала в духе плюрализма и нового мышления: "Что же Вы, Васечка, так горячитесь: ничего в этой музыке ужасного нет, а если бы даже и было, Вы уж позвольте нам слушать то, что нам интересно. Кстати, и Вам не вредно узнать, что делают нынешние композиторы, для того хотя бы, чтобы иметь о них представление". Справедливости ради замечу: мне кажется, что Анна Васильевна отчасти тоже была очарована возможностями магнитофона, хотя и не афишировала этого, а блеск техники несколько притупил, возможно, не только мои вкусовые окончания.