Чтение онлайн

БУДНИ, ПРАЗДНИКИ, ВСТРЕЧИ

Утро начиналось не с восходом солнца. Все, кому распорядок жизни диктовал ранний подъем, а к их числу относились Оля, у которой в 1965 г. родился сын Иван (тоже фамильное имя - в честь прадеда Ивана Алексеевича Вышнеградского), сам Иван - ему нужно было ходить в детский сад, а потом в школу, - прочно обосновавшаяся у нас на Плющихе моя дочь Маша, а частенько и сам я - все мы старались проделать свои утренние дела возможно тише, но при такой толпе - возможно ли это! Басом взревывал понукаемый Иван, гремела на кухне посуда, лилась вода и т.д. Совершенно ясно, что тетя Аня поднималась тоже и устраивала нам завтрак, который хотя и бывал слегка подсурдинен утренней тишиной в душах и неполной готовностью тела к дневной деятельности, однако же, всегда проходил в светлой тональности ожидания предстоящего дня, а с ним удачного свершения всего, что он нам сулил. С таким настроением мы уходили из дома, и оно действительно помогало встречать события дня, в том числе и неудачи, так как каждый ощущал за собою прочный тыл - дом, в котором тебя ждут с любовью вне зависимости от твоих успехов или неуспехов. Мы уходили, и начинался обычный разворот утренних дел: пошуршав хозяйством на кухне, вышмыгивала в пробег по окрестным магазинам Наталья Николаевна; тетя Аня, нежившаяся в постели с книжкой, принималась за утреннюю зарядку - очень своеобразную, ею самой скомпилированную неизвестно из каких исходных материалов: все разминочные движения могли быть выполнены прямо в постели сжать-разжать пальцы, закрыть-открыть глаза, что-то делать с ногами и т.д. Затем Анна Васильевна поднималась и уходила в ванную, плескалась там, приводила себя в порядок и напевала при этом какую-нибудь простенькую песенку, вроде "Расцвела сирень-черемуха в саду" или "Эх, дороги, пыль да туман..." - в зависимости от мыслей и настроения.

В это время возвращалась Наталья Николаевна и, раздеваясь в передней, выкладывала агентурные сведения о состоянии прилавков: "В "Молочной" у Долгого (Долгий пер., теперь ул. Бурденко) дают "Вологодское" (имелось в виду сливочное масло) или "Свежий зеленый лук в зеленном напротив" и т.д. Из ванной появлялась Анна Васильевна - свежая и приветливая, в длинном синем халате, который достался ей в наследство от Василия Ивановича Вайнонена. Она заглядывала в Тюлину комнату, именовавшуюся вследствие неописуемой захламленности по-разному - и тоже в зависимости от настроения - от "берлоги" до "тюленьего лежбища", и сообщала похрапывавшей хозяйке, что день уже идет, каша и кофий грозят остыть и пора уже приниматься "за великие дела", сама же убегала по указанным Шиной адресам. К ее приходу Тюля уже сидела за столом в ожидании завтрака.

Попутно замечу, что вещи жили в Тюлиной комнате своей собственной очень независимой жизнью и буквально сопротивлялись любым попыткам упорядочить их, от кого бы эти попытки ни исходили - от хозяйки комнаты или тем более извне. Однажды, занимаясь именно этим совершенно безнадежным делом, среди множества предметов на вершине так называемых антресолей я обнаружил картонную коробку с надписью на ней: "Огарки и обрывки". Я раскрыл коробку, ожидая увидеть там нечто совершенно не соответствующее объявлению, что было вполне в духе правил, действовавших на этой территории, и был поражен - в коробке действительно лежали свечные огарки и обрывки веревочек. Я предложил Тюле такую формулу: "Есть, товарищи, определенный беспорядок, и давайте его соблюдать!"

Завтрак - это ежедневное событие, которое заслуживает портретирования. Обычное меню: обязательная каша, чаще всего так называемая размазня сметанообразной консистенции разваренный продел - или жиденькая киселеобразная овсянка; и то и другое готовилось только на воде. Во мне привычка к утренним кашам неистребимо укоренилась сложными путями всех привычек, и среди них существенным является символический смысл утренних каш, своеобразного флага дня, означающего, что какой-то порядок в жизни сохраняется. Привычка есть привычка, и теперь без каши утром я затоскую; к тому же мне это кажется вкусным - каша со сметаной, с какой-нибудь зеленью ну, скажем, с петрушкой, укропчиком или луком. Иногда утренняя каша заменялась чечевичной похлебкой - это была обожаемая еда, ее встречали криками восторга и замечаниями, что за такую похлебку можно отдать не одно только право первородства, как, по свидетельству Ветхого Завета, сделал не помню уже, кто именно из библейских персонажей.

Что будем пить - чай или кофе, - этот вопрос решался путем коллективного обсуждения, если не было каких-нибудь неожиданных персональных предпочтений или инициатив, когда, например, Оля говорила решительно: "Вы как хотите, а я сегодня хочу кофе!" - и все дружно галдели, захваченные ее кофейным энтузиазмом: "А что, действительно, давайте-ка выпьем сегодня кофейку!"; но бывало и так, что подавалось вместе и то и другое. Чай по утрам тетя Аня частенько готовила из вчерашней заварки, которую кипятила в кастрюле: получалось душистое варево густого чайного цвета, пившееся обязательно с молоком. Бывало, что утром же подавался лечебный киселек, приготовленный из дрожжей с луком. И ко всему этому был, конечно, хлеб, часто в виде гренок на молоке и яйцах.

Я прошу у читателя прощения за эти аппетитные видения, возможно не вполне уместные в 90-е годы в г. Москве, но не вспомнить о наших завтраках не могу.

Обеденные меню бывали разнообразнее, причем зависели от множества факторов: состояния финансов, сезона, занятости шеф-повара - эта роль принадлежала, безусловно, тете Ане, а непосредственное исполнение замысла разделяла с ней Оля - после смерти ее матери, Натальи Николаевны, проблема питания решалась у нас сообща. Кстати, все, что будет рассказано ниже о быте нашей плющихинской квартиры, связано именно с таким объединенным хозяйством, когда коммунальный привкус бытия был практически сведен к нулю и все население квартиры жило единой семьей.

Однако боюсь, что гастрономический акцент моих записок может показаться чрезмерным. Кстати, вспоминаю при этом, как однажды, после званого ужина у Кривошеиных, куда я был приглашен вместе с Анной Васильевной, она по дороге домой охарактеризовала роскошную кухню Нины Алексеевны таким образом: "Это было уже не просто чревоугодие; чревонеистовство - вот верное слово!"

Вернемся к примерному распорядку дня. В послеобеденное время Анна Васильевна любила немного посибаритствовать: выкурить сигаретку, посидеть за столом с пасьянсом, а потом и прилечь с книжечкой или без оной на час-другой, благо в обычные дни в это время в квартире было пусто, Тюля уходила к себе и Анна Васильевна оказывалась одна - не частое для нее состояние. Дело в том, что комната, где стояла кровать Анны Васильевны, использовалась у нас в качестве столовой, гостиной - вообще, была как бы общей, и в результате там постоянно кто-нибудь находился. Хотя у Анны Васильевны и не было особых претензий, но иногда становилось ясно, что она устала от постоянного присутствия людей и невозможности заняться тем, для чего необходима возможность самоизолироваться. Она настолько редко оставалась одна, что я просто не представляю, как и когда появилось ею написанное; во всяком случае, даже случайно я не заставал ее за письменным столом. Часам к шести стекался домой рабочий люд, т.е. Оля, приводившая Ивана из детсада, и я, в те дни, когда жил на Плющихе.

Вечера складывались по-разному: если у нас в это время гостил кто-нибудь из друзей, а такое случалось нередко, то все стягивались за стол, где за ужином, переходившим в длинный-предлинный заполночный чай, предметом обсуждения бывали самые разные темы - от литературы (времен самиздата, тамиздата, Солженицына, Булгакова и т.д.) до причуд наших вождей. Вожди коли уж о них зашла речь - чудили чем дальше, тем круче: в первой половине 60-х это был Хрущев, быстро превратившийся из славного балагура-мужичка в несколько назойливую и страшноватую, хотя по-прежнему смешную фигуру, а там и Леонид Ильич взошли на престол-с. "Совсем млямля!" - говорила о нем Анна Васильевна, а ведь это было не в 80-х, когда Верховное Тело Генерального Секретаря его дюжим телохранителям приходилось водить под ручки, а в 70-х он, правда, был уже умыт пражской кровью, но еще бодрился, хохотал с господами президентами и взасос целовал своих заклятых друзей, но... Господь с ними, с этими людьми!
– вернемся за круглый плющихинский стол. За разговорами засиживались допоздна и расходились по спальным позициям чаще всего, когда глаза уже совсем смыкались. Таков был примерный распорядок дня в течение установившихся периодов московской жизни, т.е. осенью, зимой и весной. Приходило лето, и наступал совсем другой - летний - распорядок.

К природе у Анны Васильевны было особое отношение: она смолоду любила красоту среднерусских лесов и полей, немалое число ее стихов посвящено лесу, деревьям и т.д., и многие из них звучат как настоящие гимны природе. Вместе с летом приходила пора, когда столь любимые леса становились доступными для тети Ани вместе со своими тишиной и шумом и, конечно, грибами.

Возможностей для летних выездов у Анны Васильевны имелось предостаточно: дача Лимчеров в Крыму, одна из солагерниц (или соссыльных) зазывала ее в Ригу и Анна Васильевна любила там бывать; Мария Ростиславовна Капнист мечтала в Киеве о приезде Аночки - так звала она Анну Васильевну; на Кавказе жила ее енисейская приятельница Манана; деревенская учительница Ольга Николаевна Хлебникова приглашала пожить у нее в деревне Верхняя Вырка под Калугой в дивной красоты приокских местах (я провел у нее месяц с Тюлей и маленькой Машкой и вспоминаю тамошние красоты - холмистые дали, потайные ручьи в лесу, озеро, водяную мельницу и т.д.
– как драгоценности, которые судьба - спасибо ей!
– развернула передо мной).

Можно было также поехать в одно из тех мест, где снимали дачу для Елены Васильевны, но там, как правило, не было грибных лесов, которые так любила Анна Васильевна. Еще важнее было, что там тетя Аня вступала в привычные по дому хозяйственные зацепления, которым она была и верна и любила их, но вместе с тем ценила свою временную свободу от их власти. Всегда получалось, что или кто-то из друзей забирался в какой-то из уцелевших медвежьих углов, или родственники ехали на отдых с детьми, отыскав где-нибудь местечко, доступное как географически, так и по деньгам, а также не до конца изгаженное созидательной деятельностью Советского Человека, но так или иначе обнаруживалась лазейка в леса и болота с растущими в них грибами, которым летом радуешься во время охоты за ними, а зимой - их соленому или маринованному виду и вкусу. А по ближнему и дальнему Подмосковью были рассыпаны снимаемые на летний период и значительно реже собственные дачи людей, каждый из которых почитал за удовольствие и честь принять у себя Анну Васильевну в качестве гостя на несколько дней. Словом, география возможных путешествий была достаточно обширной, и Анна Васильевна - пока была для этого физически готова - никогда ею не пренебрегала. Озеро Удомля на Валдае, знаменитая Нерль под Суздалем, мирно разделившая когда-то татар и русских дивно красивая река Угра, припсковская деревня Алоль - вот только немногие из мест, где Анна Васильевна находила себе приют и волю.

Так, на Удомлю, в деревню Ванюнькино, Анна Васильевна ездила с освоившими и полюбившими эти места Дмитрием Илларионовичем Шутовым, вторым мужем Фаины Калининой, и с самой Фаиной. Шутов был типичным актером хорошей МХАТовской школы; какие-то из сыгранных им ролей - благородных отцов, старых преданных слуг - совпали с его собственным психологическим профилем и благополучно в нем осели. Был он туляк с несомненными и недавними крестьянскими корнями - высокий, костистый и мощный, невероятно категоричный, с глубоким басом, которым он, прекрасно артикулируя, как и положено актеру МХАТа, неторопливо выговаривал каждую буковку своих основательных докладов, темой которых чаще всего бывали или театр, или старина (если же Дмитрий Илларионович сходил с этих любимых рельсов, могло получиться Бог знает что). За невероятный для 60-70-х годов аристократизм поведения в смеси со сценически-мужицким видом сначала Анна Васильевна, а вслед за ней и все мы, в конце концов даже сама Фаина стали звать Дмитрия Илларионовича "Граф". Это прозвище необыкновенно шло ему, вызывая легкие и странные ассоциации с Л.Н. Толстым. Граф был страстным рыболовом, и ему было где разгуляться на роскошных удомельских просторах. Позже - уже в 80-х - мы всей семьей съeздили туда (тоже вместе с Графом и Фаиной) и оценили красоту этого русского края, несшего уже, правда, печать уничтожения в виде силуэта Удомельской АЭС.