Mille regrets
Шрифт:
По вечерам, когда заканчивались уроки, Жоскен предавался своей страсти. У него была коллекция кристаллов. Он любовался ими, всматриваясь, как преломляется сквозь их грани пламя свечи. Он не отрывал от них взгляда, пока на глаза его не наворачивались слезы. Тогда он брал графитовую палочку и наносил на выскобленный пергамент ноты. Черные на белом листе, они казались проекцией световых лучей, отражаемых кристаллами.
«Что это вы делаете, учитель?» – спросил я его однажды ночью, увидев, что он дрожит всем телом, охваченный непонятным волнением.
«Я слушаю свет, figlio mio. Я слушаю небесный огонь. Его тайна представляется мне душой музыки, стезей совершенства, хранилищем всего самого священного из божественных творений. Взгляни – то, что скрыто в мертвой материи, оживает, едва я приближаю пламя свечи. Такова и музыка – бесплотная жизнь, что рождается в недрах нашей гортани и волнует сердца людей, вечно оставаясь невидимой, недоступной осязанию. Незримая и чувственная, недоступная для наших глаз, но живущая в наших сердцах. Каков парадокс, не правда ли? Удастся ли мне однажды ухватить ее сущность с помощью моих жалких нот? Сумею ли я донести истину до слуха людей? То, что я ищу, figlio mio, это ars perfecta – совершенное искусство! Однако очень скоро именно мы – музыканты – достигнем этой высоты!»
Мечта воплотить свет в звуки сопровождалась у него обширной перепиской с друзьями певчими. Для писем с их массивными печатями был отведен специальный сундук. Если ночные пристрастия учителя казались мне чем-то вроде безумия – я был еще слишком мал, чтобы увидеть какой-то смысл в этом мистическом созерцании, – то уже совершенно невероятной мне казалась возможность, вот так вот запросто, с помощью листа, исписанного скошенными буквами, посылать свои мысли через огромные пространства, да еще и получать в ответ на них какие-то сообщения. В моем воображении возникал гигантский дух, летающий над миром и оставляющий у наших дверей скрепленные печатью прямоугольники сложенной бумаги.
С великодушием, к которому примешивались (много позже я понял, почему) сожаления о быстротечности времени и неотступная мысль о смерти, которая все уничтожает, маэстро Жоскен дарил мне свои знания и культурный опыт, одновременно окружая невероятными заботами голос своего figlio. Давая волю своей нежности, он всякий раз обращался ко мне по-итальянски.
Когда я болел, что всегда случалось с появлением первых октябрьских туманов, он буквально впадал в панику. Для ублажения моего горла, этого темного капища звуков, приносились жертвы в виде разнообразных медов и пряных снадобий. Малейшие признаки хрипоты требовали ингаляций отваром чабреца и майорана. При незначительном кровотечении из носа в головах моей постели ставилась специальная курильница с редкими маслами, которые Эделина называла эфирными.
Все то благословенное время, что я провел у Жоскена, за мной ухаживали с куда большим вниманием, чем за какой-нибудь экзотической зверюшкой в ожидании выгодной сделки. Однако, хотя он часто рассказывал мне о детских певческих школах, которыми руководил, я никогда не пел с другими мальчиками. Ни разу он не водил меня попрактиковаться с учениками очень известной, по словам Аделины, церковноприходской школы Конде-на-Шельде. Но я не очень сожалел об этом и не задавал никаких вопросов. Мне еще столько предстояло узнать. Кроме того, мои скитания по большим дорогам научили меня бояться внешнего мира. И говоря по правде, я не видел ничего дурного в том, что у меня нет никаких приятелей среди ровесников.
Дом маэстро уединенно располагался в стороне от русла Шельды. Этой коварной реке свойственно выходить из берегов, когда на равнинах нашей страны на долгие недели устанавливается дождливая погода. Поэтому он выбрал дом на холме, в двух лье от собора, куда он наведывался только по большим праздникам. Ему было достаточно доходов каноника и декана, при том, что он не обязан был участвовать в мессах и в ежедневных репетициях певчих.
В Конде-на-Шельде это никого не огорчало. Горожане почитали за честь называть своим земляком прославленного музыканта и испытывали гордость и восхищение, когда, сочинив очередной мотет, он посвящал его церковноприходской школе при церкви Богоматери Конде. Все в городе, от мальчишки конюха до прачки, с почтением относились к уединению маэстро, чьи мессы они слушали под сводами церкви. Издали и с восхищением они указывали приезжим на его дом, расположенный в стороне от дорог. Ибо слишком много прошел по ним Жоскен, чтобы сохранить к ним любовь.
«Я же их еще и боюсь, ибо по их грязи приползают войны и являются несчастья, разрушающие судьбы».
Однажды, апрельским утром, когда весенний паводок на Шельде распространился до самых верхних бечевых дорог и по затопленной равнине уже плавал дом с островерхой деревянной крышей, подобно снявшемуся с места острову, важное событие прервало мое одинокое ученичество.
Жоскен ни о чем не говорил мне заранее. Он, казалось, хотел приготовить сюрприз. Если только этим сюрпризом не должен был оказаться я сам! Что касается молчуньи Эделины, более преданной учителю, чем ученику, то она с видом заговорщицы хлопотала у плиты и суетилась в комнатах, и я ничего не мог из нее вытянуть.
До сих пор помню, что была пятница, когда они явились все вместе, в лодке, и причалили к острову Жоскена, любимца муз. Их было семеро, некоторые в том же почтенном возрасте, что и маэстро Жосс – так они называли его при встрече. Имена Пьеррона де Ла Рю и Марбриануса де Орто я сразу вспомнил: их сочинения я разбирал, с тех пор как освоил нотную грамоту. Остальные я слышал впервые. Это были Жан Мутон, Антуан де Февэн, Жоан Браконье, Луазе Компер и Кле ле Льежуа. Лишь много позже я смог оценить невероятную значимость случившегося в тот день собрания. Ведь за то, чтобы послушать эти голоса, соединенные вместе, отдали бы свои короны император, Папа и все монархи Европы.
Угостившись засахаренным миндалем, цукатами и прочими лакомствами под крепкое вино и горячий глинтвейн, семеро приятелей, в отличном настроении, расселись вокруг фонтана, бьющего в самом центре клумбы, засаженной жонкилями и нарциссами. Солнце решительно расправилось с последними тучами. Глядя в эти лица, изрытые морщинами прожитых лет и порозовевшие от изысканных лакомств Жоскена; рассматривая их богатые одежды; ощущая их брошенные на меня украдкой внимательные взгляды; видя самого себя, заметно подросшего и уплотнившегося – мне сменили за эти годы уже третью пару штанов, – я осознал, что прошла четвертая весна с тех пор, как мой учитель подобрал меня, полумертвого, со дна канавы. Какая перемена в моем существовании и какая честь оказаться в обществе этих знаменитых певчих!
Жоскен, с бокалом в руке, взял слово:
«Мои любезные и глубоко почитаемые собратья, вот вы и собрались в моем саду, где я так счастлив принимать вас, чтобы вместе воздать должное нашему обожаемому искусству. Свое уединение, о чем вы знаете с тех пор, как мы обмениваемся нашими соображениями, я посвящаю упражнениям в ars perfecta – искусстве, которое дает пищу для размышлений каждому из вас. Мы с вами наследники многовековой музыкальной традиции, передаваемой от певчего к певчему с тех пор, как глас Господа нашего Иисуса Христа восторжествовал над невнятицей языческих богов. С течением времени песнь наших предков варваров окрепла и беспредельно усложнилась. Из ars antiqua она превратилась в ars nova, затем ars nova стала ars subtilior[19], и достигла такой изощренности, что лишь самые ученые музыканты среди нас способны ее постичь…»
«И именно ты, Жоскен, пришел, чтобы внести гармонию в эти тонкости. Тьфу, даже противно вспоминать, – вскричал Пьеррон де Ла Рю, – как мы ломали над ними голову в юности!»
«Но я вовсе не единственный, кто реформировал всю эту путаницу, дорогой Пьеррон, – возразил Жоскен. – Ты тоже принимал в этом участие, как и мы все, присутствующие здесь. Мы поехали в Италию искать просвещения и нашли там это волшебство, которое художники Флоренции, Феррары и Мантуи возродили в своих полотнах, росписях и в архитектуре».