Чтение онлайн

Случилось так, что в конце войны на Фогельзанг упала бомба. И она угодила в дом госпожи Миллер. По счастью, госпожа Миллер была в это время в церкви. Но дом был уничтожен.

–  А потом бог призвал к себе мамочку. Это было в пасхальное воскресенье.
– Госпожа Ахтмайер подняла к потолку глаза, потом вытерла их белоснежным с кружевами платочком. В другой руке она держала дымившуюся чашку кофе. Вдруг с силой брошенный кем-то башмак выбил из рук госпожи Ахтмайер чашку, и кофе залил ее обтянутую шелковой материей пышную грудь.

Госпожа Ахтмайер вскочила и завизжала. Поднялся невообразимый шум. Из глубины зала шел, круша по дороге стулья и опрокидывая столики, виспутинский офицер. На лице его блуждала пьяная улыбка, спутанные редкие волосы спускались на потный лоб, в руке он держал бутылку, на одной ноге у него был хорошо начищенный башмак, другая нога была в светлом носке. Офицер шел прямо к столику, за которым мы сидели.

–  Из-з-звините, миледи, - заплетающимся языком произнес офицер, обращаясь к госпоже Ахтмайер и прижимая руку с бутылкой к сердцу.
– Извините, миледи, я целился в вашего кавалера, а попал в вас. Недолет. Эт-то бывает…

Госпожа Ахтмайер неистовствовала.

–  Вы испортили мое лучшее платье!
– кричала она.
– Его же теперь нельзя носить!

–  С удовольствием сниму его с вас, - потянулся офицер к госпоже Ахтмайер.

Госпожа Ахтмайер взвизгнула и с неожиданной ловкостью отскочила. Офицер обернулся ко мне.

–  Ты, ристландская свинья, почему здесь находишься? Это кафе для нас, для виспутинских офицеров, или ты не видишь?

–  Но я… - пытался я возразить.

–  Молчи, - сказал офицер.
– Сюда вход ристландцам, цветным и собакам воспрещен. Понял, свинья?

Все это офицер говорил размеренно, не повышая голоса.

–  Господин офицер ошибается, - вмешался откуда-то появившийся толстый, лысый хозяин кафе.
– Господин Друльк ваш соотечественник, господин офицер. Господин офицер может быть спокоен, после того неприятного случая мы следим, чтоб кафе посещалось исключительно вашими соотечественниками.

–  То-то, - погрозил офицер пальцем и, громко икнув, ударил меня по плечу и сказал: - Ас тобой, Друльк, мы сейчас выпьем, но только отошли ты свою толстую… - И тут он назвал непристойным именем почтенную вдову.
– Зачем она тебе, пойдем, я тебе таких девчонок покажу!
– Офицер сложил пальцы горстью и со вкусом их чмокнул.

Подхватив находившуюся близко к обмороку госпожу Ахтмайер, я вместе с ней выскочил из кафе.

–  Каков хам! Каков грубиян!
– причитала госпожа Ахтмайер.

Моя спутница была безутешна.

–  Но, господин Друльк, если я сию минуту не смою горячей водой и мылом это ужасное пятно, мне останется только выбросить платье. А ведь оно мне так идет!
– причитала она, повиснув на моей руке.

–  Вы далеко живете?
– спросил я.

–  О, боже мой, за городом. Я остановилась у моей кузины, это час езды по железной дороге.

–  Тогда ничего другого не остается, как идти ко мне. В отеле найдется и горячая вода, и мыло, да вот мы уже и пришли.

Госпожа Ахтмайер колебалась всего одно мгновение, потом она взглянула на меня с вызовом и, гордо подняв голову, отчего цветы на ее шляпе стали стоймя, и выпятив грудь, об руку со мной переступила порог отеля. В эту минуту госпожа Ахтмайер являла собой воплощенную добродетель, которой не могло коснуться подозрение.

–  В чем же я останусь, пока платье будет сохнуть?
– спросила госпожа Ахтмайер.

Я подал ей свой утренний халат.

Из ванной долго доносился плеск воды, потом наконец госпожа Ахтмайер вышла, одетая в мой халат, едва на ней сходившийся. Ее шея была обнажена, грудь едва прикрыта. На шее поблескивала золоченая цепочка, на которой, я помнил это, висел крест и медальон с портретом бравого Михеля.

Пока госпожа Ахтмайер возилась в ванной, я велел принести ужин. Стол был уставлен всяческой снедью, было и вино. Госпожа Ахтмайер окинула стол быстрым взглядом, на лице ее вспыхнул румянец.

После первой рюмки моя гостья вспомнила, что еще не закончила свой рассказ.

Это был очень длинный рассказ о том, как госпожа Ахтмайер безуспешно отстаивала свое право на наследство, оставленное ее мамочкой, госпожой Миллер.

Впрочем, никакого наследства не было - дом со всем имуществом уничтожила бомба. Но остался клочок земли, на котором когда-то стоял дом, и госпожа Ахтмайер непременно хотела войти во владение этой землей. Случилось так, что в Фогельзанге расположилась виспутинская воинская часть и он стал «военной зоной», и теперь госпожа Ахтмайер не могла доказать свои права на землю, она не могла даже навестить могилу своей мамочки - госпожу Ахтмайер и близко не подпускали к ее родной деревне.

–  Представляете, у меня спрашивают пропуск! Я же там родилась, там замуж вышла!..

Разволновавшаяся госпожа Ахтмайер залпом выпила рюмку вина. Лицо ее пылало, глаза блестели, она была положительно недурна.

–  Можете себе представить, господин Друльк, там так много самолетов, и они так гудят, что все птицы улетели! Может быть, в роще и поет какая-нибудь, так ведь кто ее услышит, когда все гудит. А ведь наши места славились птицами, недаром же деревня и вся долина называется Фогельзанг! Я, знаете ли, если бы не соловей, может быть, и замуж не вышла, в старых девах осталась. Михель, он был не очень решительным, ухаживал, ухаживал, а о том, чтоб жениться, - ни слова. А тут засиделись мы как-то в сквере, у нас посреди деревни чудный сквер был, засиделись мы там до самой зари, и вдруг - соловей. И так он пел, так пел, что Михель не выдержал и сделал мне предложение, и я, конечно, тут же согласилась. А теперь как же в любви объясняться? Они и деревья вырубили, и птиц разогнали! Как же объясняться под гудение самолетов?

–  Под радио… - сказал я. Из радиоприемника в комнату врывались громкие звуки джаза.
– Под джаз, - сказал я и, пересев на диван рядом с моей гостьей, не без труда обхватил ее могучую спину.

В голову мне ударил запах парного молока, смешанный с мылом, все это мешалось еще с винными парами,- в этот миг на всем свете была одна женщина, госпожа Ахтмайер, и она должна была сию же минуту принадлежать мне.

Непостижимо, что в ночь любви мне приснился столь страшный сон. Это был даже не сон, а видение - я точно помню, что не закрывал глаз.

В неверном свете ночника виднелся переплет окна… Вдруг в окне появился Фаренваг и сказал:

–  Друльк, я взорвал такую бомбу, что земля стала вертеться в обратную сторону, назад! Подите, взгляните!

Я бросился к окну. Земля вертелась в обратную сторону.

В одно мгновение передо мной промелькнули века, вспыхнуло и промелькнуло Возрождение, яркими точками промчались костры средневековья, ворвались и затихли крики гладиаторов на римской арене, пылает храм, воздвигнутый Соломоном, еще несколько поворотов вокруг своей оси, и землю залил всемирный потоп, и на горе Араратской уже не Ной, а Фаренваг посылает голубя с привязанным к ноге радиолокатором.