Чтение онлайн

— Къ теб, дорогой мой, пріхала, прямо къ теб! Въ департамент была, узнала отъ добрыхъ людей. «Гд, спрашиваю, живетъ мой племянникъ?» Сказали, спасибо имъ…

Петръ Васильевичъ въ волненіи заходилъ по комнат. Онъ вовсе не признавалъ себя ея племянникомъ; она просто была жена его покойнаго дяди. Держать ее у себя — этого и въ голову ему не приходило.

— Мн очень жаль, что я не могу вамъ предложить комнаты у себя, — сухо началъ онъ. — Я живу…

— Ужъ гд же мн жить у тебя, дорогой мой! Разв я не знаю, что не у мста я здсь, — говорила плача Аглая Ивановна. — Я только на день, на два… Пристать негд было… денегъ нтъ на плату за постой… Пойду завтра хлопотать, чтобы въ богадльню пристроили… Помщикъ тутъ одинъ, по имнію знали его, графъ Посошковъ прозывается, мсто видное иметъ, подручный при министр онъ у васъ, что ли, его просить буду…

— Помилуйте, что вы, что вы, какъ можно? — съ испугомъ воскликнулъ Петръ Васильевичъ. — Я съ графомъ Посошковымъ въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ…

— Ну, вотъ и слава Богу, я и скажу, что я теб тетенька, онъ и опредлитъ. Мн хоть бы въ мщанскую какую-нибудь богадльню попасть, все равно! — говорила старуха покорнымъ тономъ.

— Да этого нельзя! — волновался Петръ Васильевичъ, быстро ходя по комнат. — Я не желаю, чтобы жена моего дяди христарадничала. Вы носите мою фамилію! Вы это поймите! Я не какой-нибудь Ивановъ или Ефремовъ, а Дерюгинъ-Смирницкій! Дерюгиныхъ-Смирницкихъ въ Россіи, кром меня, нтъ… Это невозможно!

Онъ еще быстре заходилъ по комнат, потирая себ лобъ.

— Вотъ-то бда, вотъ бда! — охала Аглая Ивановна. — Правъ ты, голубчикъ, правъ, не слдъ мн позорить тебя. Ужъ лучше умру съ голода, а въ богадльню не стану проситься. Ахъ, бда какая! Нтъ, ужъ я порядокъ знаю, нр оконфужу тебя. Лучше съ голоду поколю. Мн, старушонк, что! Туда и дорога!

— Зачмъ же умирать съ голода… я помогу… — сказалъ смягченнымъ голосомъ тронутый Петръ Васильевичъ. — Это мой долгъ…

— Ангелъ, ангелъ, длай, какъ знаешь! — воскликнула Аглая Ивановна, ловя его руку для поцлуя.

— Не надо, не надо, что вы! — отдернулъ руку Петръ Васильевичъ.

Аглая Ивановна поцловала его въ плечо.

— Я вамъ дамъ двадцать рублей въ мсяцъ, — сказалъ онъ. — Какъ-нибудь устроитесь… ну, а тамъ посмотримъ…

— Двадцать рублевъ! Охъ, голубчикъ, разорю я тебя, старушонка несчастная, совсмъ разорю….

Послдовали новые поцлуи въ плечо. Петръ Васильевичъ былъ доволенъ, что могъ помочь старух. Добрыя дла всегда пробуждаютъ благодушное настроеніе. Петръ Васильевичъ даже разсуждалъ, что онъ обязанъ помогать тетк, такъ какъ, не будь его, она попросилась бы въ богадльню, добилась бы гд-нибудь вспомоществованія.

Черезъ два дня Аглая Ивановна помстилась въ комнат отъ жильцовъ и сразу сошлась со всякимъ бабьемъ, лившимъ по сосдству. Знакомства сводила она быстро съ первыми встрчными людьми, не гнушаясь ни дворникомъ, ни кухаркой, ни побирушкой. Она даже любила знакомыхъ «изъ простыхъ», такъ какъ имъ она называла себя «помщицей», «дворянкой», чуть не вдовой генерала. Здсь она узнала многое, а между прочимъ и то, что въ Петербург деньги можно вносить «на книжку» въ сберегательную кассу и что на нихъ идутъ проценты. Скопить денегъ — зга мысль засла ей въ голову, и безграмотная женщина стала цлыми днями высчитывать, сколько у нея будетъ «рублевъ», если она снесетъ въ сберегательную кассу пять «рублевъ» нынче, да пять «рублевъ» черезъ мсяцъ, да еще пять «рублевъ» черезъ мсяцъ; потомъ у нея шли расчеты, сколько «працентовъ» на пять «рублевъ» въ мсяцъ ей дадутъ и сколько «працентовъ» пойдетъ на эти «праценты».

— А вотъ, коли у кого двсти рублей есть, — говорили ей между тмъ старушонки: — такъ тотъ, матушка, выигрышный билетъ можетъ купить, на него — и процентъ идетъ, и выигрышъ въ двсти тысячъ идетъ. Каждый годъ, значитъ, это лотерея идетъ и кому присудятъ, тотъ и получитъ. Въ прошломъ году солдатъ выигралъ да только съ радости запилъ и повсился.

— А сколько рублевъ въ мсяцъ надо вносить, чтобы двсти рублевъ было черезъ годъ? — спрашивала Аглая Ивановна.

— Да почитай, что вс двадцать, — отвтили ей.

— Охъ, не могу родныя! Охъ, не могу, голубушки! — застонала она. — А коли пятнадцать откладывать — двсти не выйдетъ?

— Нтъ, матушка, больше году ждать надо.

— Охъ, не могу, двадцати откладывать, не могу!

Но отъ мысли отложить двсти рублевь она, тмъ не мене, не отказалась и начала отказывать себ во всемъ, чтобы скопить эти деньги.

Прошло мсяцевъ пять или шесть, какъ вдругъ Петръ Васильевичъ получилъ записку:

«Ваше превосходительство, тетенька ваша находится въ болезни и просятъ васъ простица съ нею.

За симъ имю честь быть по порученію ихъ квартирохозяйка

Овдотя Силина».

Петръ Васильевичъ поскакалъ къ тетк и нашелъ ее въ очень плохомъ положеніи. Она едва говорила. Уголъ, занимаемый ею, былъ тсенъ и сыръ.

— Зачмъ вы перебрались изъ свтлой комнаты сюда? — спрашивалъ ее Петръ Васильевичъ.

— Охъ, батюшка, средствъ не хватало платить! Охъ, жить я не умю! — стонала тетка. — У дяденьки твоего, какъ у Христа за пазухой, жила, ничего-то не знала, все-то готовое было, разсчитать теперь ничего не умю… Прежде все крестьяне теб и принесутъ, и сдлаютъ. А тутъ мужикъ — грабитель, за все-то содрать норовитъ…

— Вы звали доктора? — спросилъ Петръ Васильевичъ.

— Охъ, нтъ… Охъ, заплатить нечмъ! — стонала больная.

Петръ Васильевичъ приказалъ послать за докторомъ.

— Пожалуйста, только переведите больную въ другую комнату, а то неловко принять здсь доктора, — сказалъ онъ хозяйк. — Я заплачу, сколько будетъ нужно…

— Хорошо, батюшка, хорошо! — засуетилась квартирная хозяйка.

Докторъ пріхалъ, осмотрлъ больную и сказалъ, что у нея сильный упадокъ силъ и малокровіе отъ недостатка питанія и отъ плохого помщенія.

Петръ Васильевичъ захалъ на другой день справиться о результат докторскаго посщенія.

— Охъ, ничего не сказалъ, — проговорила прерывающимся голосомъ больная. — «дите плохо, говоритъ, помщеніе дурно». Прописалъ что-то. «Вы, говоритъ, чуть не умерли отъ голода». «Да изъ чего, говорю, я роскошничать-то стану, здсь за все и про все плати, а денегъ-то гд взять…» «Вы, говоритъ, не родня Дерюгину-Смирницкому, директору департамента?.:» Это какъ рецептъ-то стать писать да фамилью спросилъ. «Нтъ, говорю…» Солгала… охъ, на старости лтъ солгала… для тебя, дорогой мой… «Странно, говоритъ, я думалъ, что другихъ Дерюгиныхъ-Смирницкихъ нтъ. А то, говоритъ, я похалъ бы къ нему попросить помочь вамъ!..» Охъ, не надо, говорю, не надоі..

Петръ Васильевичъ кусалъ губы. Ему было неловко, что старуха лжетъ изъ-за него. Онъ даже внутренно упрекалъ себя за то, что онъ давалъ ей только двадцать рублей въ мсяцъ. На эти деньги трудно вообще прожить, а ей это было еще трудне, такъ какъ она не умла разсчитывать, экономничать.

— Васъ надо въ больницу помстить, — довольно ласково сказалъ онъ. — Я найму комнату тамъ.

— Охъ, хорошо… Только обносилась я вся… въ чемъ поду-то… блье узлами связано… Мн-то ничего, да тамъ-то увидятъ… узнаютъ вдь, кто я… Охъ, ужъ лучше бы бросить меня околвать… а то только тебя въ изъянъ ввожу…