Чтение онлайн

Нелла откровенно разглядывает выпирающий живот, который уже не спрятать никакими широкими юбками.

У Марин большой срок. Это не ранняя стадия беременности, тут речь идет о скорых родах.

– Я бы все равно не выпила. – Марин ограничивается одной короткой фразой.

Нелла ждет каких-то важных слов от Марин, не решаясь самой произнести их вслух. Внятное объяснение для тех, кто пока ни о чем не догадывается. Мир перевернулся. Марин – вторая Дева Мария, и вот оно, Благовещенье в Амстердаме. От мысли о присланной миниатюристом колыбельке у Неллы мурашки бегают по коже. Она открывает рот, но слов у нее нет. Стены дома кажутся ей какой-то декорацией, разрушающейся на глазах, а за ней открывается настоящий пейзаж на фоне уходящего горизонта, без указателей, без межевых знаков, пространство без конца и края.

Все молчат: она, Марин, ребеночек в животе. Нелла пребывает в трансе, а Марин смотрит на горящую свечу из пчелиного воска, пахнущую медом. Пламя пляшет, точно эльф, и это сказочное существо словно насмешничает над ее оцепенением. Сахарная голова, нетронутая, так и лежит на полке.

– Марин…

– Никому не рассказывай.

– По крайней мере Корнелия должна знать.

– Если уже не знает. Чтобы она ничего не заподозрила, я смачивала белье кровью поросенка.

Нелла воскрешает картину: Марин обагренными руками выливает из ведра чужую кровь на исподнее, чтобы выдать за собственную менструацию. У Неллы никак не получается соединить эту женщину с педанткой, запрещавшей ей игру на лютне, французских собачек и марципаны.

Марин обхватывает голову руками.

– Лийк, – произносит она одно слово, как будто это имя содержит в себе все, что угрожает ее жизни и что она должна всячески скрывать.

– Ганс Меерманс не любит ее, Марин. Он разведется с ней и женится на вас, – убежденно говорит Нелла.

Марин уставилась на нее с выражением изумления на усталом лице.

– Откуда тебе известно про…

– Марин, я знаю, что Йохан помешал вашему браку. Я видела вас вместе. Он посылает вам подарки.

Марин помолчала.

– Тебе Корнелия рассказала? – спрашивает она.

– Да. Вы уж ее не распекайте.

Несмотря на боль в животе, Марин невольно рассмеялась.

– Ах, Петронелла. Не будет никакого брака. – Она помолчала, словно задумавшись над такой перспективой. – Это невозможно, да и несправедливо. Нет-нет. Если ребенок выживет, всем станет известно о том, что я совершила.

– Совсем необязательно. В этом доме умеют хранить секреты.

– Ты не поняла… – Марин, не договорив, набирает в легкие воздуха. – На ребенке будет печать греха… материнского, отцовского…

– Вы говорите о ребенке как о дьяволе.

Марин встречается с ней взглядом.

– Знаешь, как будет по-французски «беременность»? Enceinte.

– Ну-ну. – Нелла испытывает смутное раздражение, оттого что разговор уведен в другое русло. Марин похожа на своего брата – оба любят вставлять иностранные словечки.

– А какой у этого слова второй смысл, ты знаешь?

– Не знаю. Я не говорю ни по-французски, ни по-испански, ни…

– «Окруженный». «Огражденный». «Пойманный в ловушку».

Нелле слышатся нотки паники.

– Сколько месяцев? – спрашивает она.

Опустив глаза в пол, Марин кладет руки на свой воздушный шар и медленно выдыхает:

– Семь.

– Семь?! – Нелла с удивлением разглядывает ее пузо. – Никогда бы не догадалась. Надо же. Моя мать на моей памяти была четыре раза беременной, а тут я даже не подозревала.

У нее промелькнула мысль о мертворожденных младенцах, несостоявшихся братишках или сестренках, но она поспешила прогнать ее прочь.

– Я сумела обойтись собственными юбками, – произносит Марин. Нелла мысленно улыбается: даже в экстраординарной ситуации золовка не забывает похвастаться. – Мой стиль позволяет легко скрывать, что я растолстела. Зато теперь мне даже ходить тяжело, а нагибаться – как будто мешает глобус. – Марин качает головой, женщина-Атлант, не столько держащая Землю на своих плечах, сколько ее обхватившая, обнявшая, вместившая в себе.

– Скоро все будет видно, несмотря на все юбки и шали.

– Возможно, – соглашается Марин. – Или я превращусь в такую толстуху-обжору, как многие богачки в нашем квартале. Живое воплощение одного из смертных грехов.

Нелла пока отмалчивается, поглядывая на зеленый отвар, вроде бы обещающий некое новое начало, хотя на самом деле означающий конец для вынашиваемого ребенка, а иногда и для матери. Деревенская девушка вроде нее легко может отличить ядовитый гриб, ягоды или лист смертоносного растения. А вот Марин – городская жительница. Она много чего знает, но только не это. Хочется верить, что она не собиралась пить отвар до дна, может, просто решила испытать силу воли, проверить свои чувства. В семь месяцев уже поздно травить плод.

Взгляд Неллы падает на книжную полку и отмечает одну обложку: «Детские болезни» Стефана Бланкаарта. Удивительно, как она могла не обратить на нее внимания в последний раз, когда была здесь. Лицо Марин выражает страх, желание как-то себя защитить. Нелла сжимает ее руку.

– Я помню, как вы взяли меня за руку в день моего приезда.

Марин глядит на их переплетенные пальцы.

– Ничего подобного.

– Нет, я отчетливо помню.

– Это ты протянула мне руку, точно облагодетельствовала, – говорит Марин. – Такая уверенная в себе.

– Вот уж нет, – возражает Нелла. – Это вы выставили свою, как будто указывая мне на дверь. Это даже не было рукопожатием. Вы стиснули меня, как цыпленка, которому вот-вот свернут шею. И сказали, что кожа у меня нежная, зато косточки для семнадцатилетней очень даже крепкие.

– Не говори глупости. – Марин закрывает глаза, пытаясь разгадать собственную загадку. Она не знает, как относиться к человеку, которого до сих пор из себя изображала.

– А мне было уже восемнадцать. Вы хотели меня припугнуть.

Марин вздыхает.

– Возможно. – Она слегка пожимает Неллину руку, и слабый пульс переходит из ладони в ладонь. Вот у кого кожа стала нежной. Сочная Марин приникает к ней, и их тела переплетаются в молчаливом перемирии. Не исключено, что временном. Им предстоит нелегкая дорога. Что помогало Марин держаться? Вера в божественное вмешательство, в то, что Лийк неожиданно умрет и Меерманс сделает ей предложение? Как она объяснит появление ребенка? Может, она жила с безумной мыслью, что никто ничего не заметит до конца, а новорожденного она подкинет на ступеньки сиротского приюта?