Миниатюрист
Шрифт:
Нелла задумалась. «Ты что-то натворил, и он намерен это выяснить», – бросил Джек в лицо Отто. Нет, это не пустая угроза.
– Их нельзя сравнивать, – возражает она служанке. – Любовь бывает разная…
– Повернитесь, – говорит Корнелия. – Я расшнурую корсет.
– Корнелия, ты можешь мне поклясться, что не сговаривалась с Отто?
В глазах Корнелии промелькнул испуг.
– По поводу чего?
– Миниатюр.
Взгляд Корнелии блуждает по комнате.
– Не понимаю, о чем вы говорите. – Она уходит с грудой перепачканной одежды.
– И все-таки? – бросает ей вслед Нелла, но с таким же успехом можно обращаться к стене. И через минуту слышит, как начинает громыхать посуда на кухне. Все они по-своему толкуют этот привычный язык без слов. Вслушиваясь в грохот кастрюль на территории, где Корнелия чувствует себя хозяйкой, Нелла понимает, что на ответ рассчитывать не приходится.
Нелла вдруг вспоминает про доставленную Джеком посылку, которую она позже обнаружила в углу прихожей, куда ее зашвырнула чья-то нога. Она вдруг испытывает возбуждение, смешанное с каким-то влажным страхом в низу живота. Нелла распечатывает посылку. Словно услышав призыв, миниатюрист ей ответил, и ответ должен быть внутри. И тут выпархивает записочка, написанная мелким почерком:
«Все проходит».
В первой коробке обнаруживаются две кроватки – одна с пологом из шелка лимонного цвета, отороченным высушенной лавандой, а другая из алого бархата. Во второй лежат изящно переплетенные книжечки, некоторые размером с ноготок, исписанные убористым почерком, с географическими картами и геральдическими картинками. Она пролистывает их в поисках любовной записочки, но ничего не находит, испытав при этом то ли разочарование, то ли облегчение. В третьей коробке она находит Библию с крупной буквой «Б» на обложке, а также всякую домашнюю утварь: плетеные корзиночки, мешочки, бочонки и швабру, сушилку для одежды. А еще горшочки с кастрюльками, совсем крохотные ножи-вилочки, расшитые думочки и даже две картинки маслом с изображением цветов.
Все в радость. Никакой назойливости, внутренняя гармония в противовес хаосу и противоречиям внешнего мира. Никакого вызова, полное умиротворение. Она открывает четвертую коробку, и из груди вырывается «ах!». В оберточной бумаге лежит миниатюрная зеленая птичка, перышки кажутся настоящими, позаимствованными у другой, с более незадачливой судьбой. Птичка глядит на нее своими блестящими черными глазками-бусинками. Коготки из проволоки, покрытые воском, легко приспособить под любой насест.
Сомнений нет, это Пибо. Снова его увидеть – вот счастье! А какое искусство! В фигурке схвачена сама суть, которая кажется реальнее живого попугая, его сжали до особой плотности, удостоверили, запечатлели на все времена. Нелла подносит фигурку к свету, вспоминая свои ощущения в Ассенделфте, когда ей подарили попугая. Но радость быстро оборачивается разочарованием. Модель покусилась на оригинал и в конечном счете похитила оригинал у нее. Украла его душу. Эта птичка умещается на ладони, но она не заменит ей настоящего Пибо. И никогда не взлетит.
А на смену разочарованию приходит страх: откуда миниатюрист знает, что случилось с ее птицей? Не может же это быть простым совпадением. Сколько в Амстердаме зеленых попугаев? Пибо был уникален. Может, миниатюрист поймал его и ощипал? Может, это Марин подстроила весь этот мрак, оставив окно открытым в надежде, что несчастная птица долетит до улицы Калверстраат? «Ну нет, это уж ты загнула. Но вот что бывает, когда мы не бережем своих любимых».
Нелла относит птичку в кукольный дом и сажает на спинку стульчика красного дерева – вот уж чего бы ей не позволили сделать в реальной жизни. Маленькие Резеки и Дхана лежат у ног маленького Йохана. Нелла берет в руки кукольного призрака, трогательно похожего на оригинал, чей труп сейчас лежит в подвале. Она поглаживает пса по голове, и вдруг ее пальцы застывают в воздухе: у Резеки между лопаток – красное пятнышко.
Она подносит собачку ближе к горящей свече. Последние сомнения отпадают. Кровавое пятнышко цвета ржавчины. У Неллы пересыхает в горле, а сердце начинает колотиться. Она не может вспомнить, было ли оно с самого начала – просто не разглядывала фигурку особенно пристально. Не смотрела? Не видела? Зато сейчас всматривается. Может, это случайный мазок? Капля краски упала с кончика кисточки, когда художник собирался раскрашивать что-то другое? Маленькая Резеки разлеглась у нее на ладони, красное пятно на сером загривке выглядит как жутковатая метка, полученная при крещении. Куколка остается ледяной, несмотря на пламя свечи и теплую ладонь. Нелла снова разглядывает записку: «Все проходит». Наверняка это старая голландская поговорка – ничто не вечно, и сама судьба может развернуться на сто восемьдесят градусов.
От этой метки на теле, предвестницы будущего, ей становится не по себе. Она переводит взгляд на кукольный дом. Обшитый черепаховым панцирем, он как будто светится в темноте, а интерьеры выглядят роскошными и ни на что не похожими. «Я должна завтра же сходить на Калверстраат, – говорит она себе. – Только на этот раз одна».
Захоронение
Но на следующий день возвращается Йохан, посмуглевший под зимним константинопольским солнцем. Он привез толстые ковры с извилистыми, математически выверенными узорами. Оиковский матрос бросает их на мраморный пол и удаляется. У них уже есть два или три десятка подобных вещей, зачем еще? Йохан из прихожей окидывает взглядом дом – так иностранец озирается в незнакомом месте. Нелла проследила за этим взглядом. Он задержался на пустом месте, где висела распоротая картина, но комментариев не последовало. Следов крови не осталось. Корнелия десять раз драила пол, смачивая плитки уксусом и лимонным соком, поливая их кипящей водой со щелоком. Осталось только красное пятно на загривке миниатюрного пса наверху, в кукольном доме.
Отто снимает с хозяина походную накидку. Марин не вышла встречать брата, предпочтя остаться у себя. Нелла же так и замерла в холле. Появление супруга сразу же изменило атмосферу, в воздухе повисло напряжение – густое, темное.
– Как Венеция? – эти слова срываются с языка раньше, чем она успевает их поймать. Йохан опускает взгляд, к ее удивлению и облегчению, он потеплел. Кажется, муж искренне рад встрече. Впрочем, она не поощряет эту радость ни распахнутыми объятьями, ни даже улыбкой. Просто стоит и ждет продолжения.
– Венеция есть Венеция. Там холодно. – Он втягивает воздух и морщит нос, уловив запах уксуса.
– Ясно, – говорит Нелла, которой ничего не ясно. Они два дня не выходили на улицу, боясь поскользнуться и упасть на обледеневшем тротуаре.
– Что вы готовите?
– Пудинг из свиной печенки с ячменем.
Йохан снова втягивает носом воздух и обводит взглядом холл, а потом ее.
– В Венецию я теперь не скоро поеду, – вот и весь его ответ. Нелла покосилась на Отто. От этих слов ей стало нехорошо. Что бы там ни случилось в Венеции между Джеком и ее мужем, косвенно это привело к тому, что труп Резеки затолкали в мешок. Вот только она до сих пор не знает, что и почему побудило Джека сносить издевки Марин, а затем выместить зло на несчастной собаке.
Отто ждет дальнейших действий хозяина. А Нелла снова думает о двух Резеки – той, что валяется в подвале, и другой, миниатюрной, с меткой, предвещающей гибель, в комнате наверху.
Йохан без предупреждения делает широкий шаг ей навстречу. Она стоит как истукан. Вдруг он нависает над ней и обхватывает всю – такое жесткое объятие большого медведя. Ее макушка едва достает ему до груди, к которой он ее прижимает. Она слышит удары его сердца, пока он зарывается носом в ее волосы, и хотя кожа у него после мороза до сих пор холодная – кто-то, наверное, назвал бы ее даже неприятной, – ей она такой не кажется. К холоду она успела привыкнуть, а эта близость и биение другого сердца странным образом действуют на нее успокаивающе.
Он медленно поднимает ее руки, как бы приглашая обнять себя за шею, чтобы посмотреть, что из этого получится. Но из этого ничего не получается, он слишком широк для нее и ее рук не хватает. Кажется, будто она неуклюже хватается за большой плот.
Пока они стоят так, молчаливо соединившись, Отто идет повесить шерстяную накидку, и тут Нелла различает в темноте лицо Марин. Та выходит из тени, и у Неллы появляется ощущение, будто муж начинает съеживаться на глазах. Так на него действует присутствие сестры. Она пускает в ход жесты, паузы и слова, как бы нанося ему булавочные уколы, осознанные и хорошо продуманные, отшлифованные за тридцать лет постоянного употребления.