Чтение онлайн

– Вы мне нравитесь, – заявила Мэри. – А я нравлюсь вам.

– Верно, – твердо ответил Арт и тут же взмахнул рукой, словно отгоняя фразу прочь. – Я не хотел навязываться.

– Прошу вас. Ведь я скоро уйду.

– Это так.

– И?

– Что и?

Мэри вздохнула. Придется всю работу выполнять самой.

– Может быть, встретимся еще?

– Я был бы рад.

Мэри взяла паузу, наблюдая за Артом и мысленно подталкивая его к ответу.

– Вы могли бы отправиться со мной в еще один полет, – предложил он. – Стать моей звездой, гидом. Мы могли бы устроить тур по всем главным местам с восстановленным ландшафтом, обзор геоинженерных проектов.

– Свят-свят.

Арт рассмеялся.

– Или что захотите. Тур по любимым городам. Будете куратором или как это называют.

– Я предпочла бы более близкие отношения.

Брови Арта поползли вверх. Похоже, такая мысль ему в голову не приходила.

Мэри вздохнула.

– Я еще подумаю. Одной вылазки на природу с меня пока хватит. Может, появятся какие-нибудь новые задумки.

Арт набрал в легкие воздуха, задержал и медленно выдохнул. Теперь у него действительно был вид человека, которого все устраивает. Он твердо посмотрел Мэри в глаза, улыбнулся.

– Я всегда возвращаюсь в Цюрих. У меня там есть комната.

Мэри задумчиво кивнула. Чтобы сблизиться с этим мужчиной, потребуются годы. Что бы еще такого предпринять?

– Мне хотелось бы, чтобы вы были поразговорчивее, – предупредила она. – Я хочу узнать о вас побольше.

– Постараюсь. У меня найдется что рассказать.

Мэри усмехнулась, опрокинула в себя остатки виски. Час был уже поздний.

– Отлично. – Встав, Мэри, не обращая внимания на его попытку уклониться, поцеловала Арта в темя. – Скажите, когда вас ждать в городе, и мы встретимся. Близится канун великого поста в конце зимы, мне нравится этот карнавал. Вместе погуляем по городу.

Арт нахмурился.

– Я в этом месяце снова улетаю. Не уверен, что успею вернуться.

Мэри подавила еще один вздох и желание сказать резкость. Процесс не обещал быть скорым или хотя бы гладким.

– Там увидим, – сказала она. – А сейчас я иду спать.

Кто это устроил, похоже, осталось загадкой. Кто бы ни был, он или они не стали светиться – мол, пусть все выглядит будто случилось само собой. Эдакое порождение «духа времени». Может, и так. В конце концов, мы все приложили к этому руку. Так, по крайней мере, ощущалось. Миллиарда три, ткнув пальцем в телефон, сделались участниками события.

Оно было похоже на встречу Нового года в Нью-Йорке с той разницей, что происходило повсюду в мире. В Северном полушарии – в день весеннего равноденствия типа Новруза или Пасхи. Событие важно было провести синхронно, чтобы почувствовать связь со всеми в мире, эдакие флюиды. Kulike на гавайском наречии означает «гармония». Еще есть la ‘olu’olu – день гармонии. Пробудить ноосферу единовременными мыслями в рассрочку не получится, такие вещи делаются одновременно. В итоге мы на Гавайях вытянули короткую спичку. Время события было задано жестко, то есть кто-то за этим все же следил. В Азии момент пришелся на глубокую ночь, в Западной Европе – на полдень, в Америке – на разные утренние часы вплоть до рассвета на Западном побережье. У нас на Гавайях часы, кажется, показывали три утра. Что ж – еще один повод не ложиться спать и тусить всю ночь. Надо признать, что и посреди ночи у нас тепло и уютно, можно подняться на Даймонд-Хед и продолжать тусу с видом на океан. Луна в ту ночь была полная – я уверен, что это не совпадение. Лафа, короче. В летнем театре у подножия горы всю ночь играли музыканты, мы сидели на краю, болтали, выпивали, глазели на океан при свете луны, с юга шла приличная волна, многие собирались с рассветом пойти на Пойнт-Паник, покататься на доске. Отличная концовка для такого события – погружение в прародину, Океан, из которого мы все вышли.

Когда наступил условный час, мы стали слушать голоса в телефоне. Мы – дети планеты, все вместе пропоем ей хвалу, все как один, настало время выразить нашу любовь, взять на себя ответственность хранителей Земли, ревнителей святыни, одна планета, планета едина и так далее в том же духе. Чувствовалось, что оригинальный текст составлялся на каком-то другом языке, а мы слушали английский перевод. Кстати, можно было нажать кнопку на экране и прослушать текст на разных языках. Гупта упрямо выбрал санскрит, хотя сам говорил, что не понимает устный язык, но читать он умел, а потому утверждал, что текст изначально был написан или придуман на санскрите, возможно, тысячелетия назад, и что версия на санскрите звучала как первозданный язык. Мне стало любопытно, я начал щелкать и нашел вариант на протоиндоевропейском, почему бы и нет? Он похож на испанский. Потом перешел на баскский – говорят, это живой ископаемый язык, но он тоже звучал как испанский. Правда, и тот, и другой какие-то странные, звуки намного старше испанских, древние гортанные ноты. На какой бы язык я ни переключался, повсюду слышал «мама Гея». Разумеется, «мама» – одно из самых древних слов, возможно, даже самое первое придуманное слово, когда маленькие дети старались что-то сказать, но выговаривать еще не могли, поэтому повторяли одно и то же, чтобы задобрить или поблагодарить великую благость, маячившую у них перед носом, рог изобилия, источник тепла, прикосновений, любви и зрительного контакта – маму. Я в тот вечер даже всплакнул, впервые увидев общую связь всего со всем. Конечно, присваивать планете половые признаки неправильно, но мы в тот вечер опьянели от всемирного праздника любви, все пели, ликовали, улюлюкали, словно оседлали большую волну, и я вместе со всеми кричал: «Мамма миа! Мамма миа!» У людей первое слово всегда «мой», «моя», «меня» – мне, мне, мне! Благослови Бог итальянцев и всех, кто говорит на романских языках, за то, что зацепились за первичную фразу, одинаковую для всех языков, я проверял на прото-индоевропейском – там то же самое: мамма мия! мамма миа! Гениальный язык.

Да, я немного опьянел, поймал кайф. Голова закружилась. Подумать только: глобальный момент, в который все разумные существа, услышавшие о проекте, совместно воздают хвалу планете под нашими ногами, ноосфере, рожденной безграничной, многогранной биосферой, стоя на литосфере, наблюдая перед собой гидросферу и дыша атмосферой. Грандиозно. Однако малость абстрактно, нет? Трудно разобраться в ощущениях. Попытка не пытка. Я лингвист и всегда пытаюсь подобрать нужные слова, но одних слов мало, я все перепробовал, пил как все, смотрел в лица людей на вершине, все очень старались проникнуться, понимая, что происходит нечто необыкновенное, поэтому некоторые вдруг залаяли и завыли, другие немедленно подхватили – чем не момент повыть на луну, как стая волков. Вой – великолепный язык. К тому же мы от волков недалеко ушли. Мы их приручили, превратив в собак, а собаки превратили в людей нас, до этого мы скорее были орангутангами, одиночками, не умевшими работать сообща, это волки научили нас, привили нам идею дружбы и сотрудничества. Поэтому мы выли на луну, обнимали рядом стоящих, если они не уклонялись от объятий, и собак, смотрели во все лица, такие живые и настоящие, я все время повторял: «Мамма миа». Люди так часто делают, когда охвачены восторгом. Еще я по привычке обнимал Грейси. Мы счастливы вдвоем.

Все это продолжалось около пятнадцати минут. Потом мы успокоились. Настало время спуститься с горы и танцевать под музыку остаток ночи. Правильно ли мы все сделали? Связались ли с каждым разумным существом на планете, породили новую религию Земли, которая все изменит? Получилось ли у нас стать братьями и сестрами, единой семьей, чье появление нам предсказали? Кто его знает. Мы пели как жаворонки. Прекрасные птички, жаворонки. Все эти птичьи и звериные прозвища, которыми мы обозначаем свои действия и состояния души, вполне к месту. Все мы одна семья, как говорит новая религия, любое живое существо на Земле имеет те же основные 938 пар ДНК, так что это не фикция. Что ж, мы спустились и танцевали до утра, пьяные от счастья. Когда небо посветлело и приблизился рассвет, мы разошлись по домам или кому куда надо было в тот день, музыканты играли попурри братана Изи, Израэля Камакавивооле: «Somewhere Over the Rainbow», «What a Wonderful World», душещипательные гавайские шлягеры, которые мы напевали, расходясь по домам, не в силах остановиться потом весь день. Потом я читал, что людей по-настоящему проняло в момент, когда все в мире запели одну и ту же песнь любви и преданности, как будто через тебя пропустили легкий электрический ток. Должен признаться, что сам я в тот момент ничего подобного не почувствовал, наверное, был слишком пьян, или меня слишком отвлекала рука Грейси у меня на заду. Утром на Пойнт-Паник я поймал самую длинную в своей жизни левую волну, непрерывно напевая в уме мелодию братана Изи, – воистину, как прекрасен этот мир. Выскочил из-под гребня волны до того, как она закрылась, перескочил через нее в воздухе, зависнув в невесомости посреди сдуваемой ветром пены, не видя радуги над прибоем, потому что сам был внутри нее. Вот тут-то меня и проняло. Чувство явилось не по команде и не по графику, благодать так не делает, она целует тебя в неожиданный момент, почти случайно, но чтобы принять ее, нужно открыться, может, так со мной и случилось, с небольшим запозданием после священной церемонии. Может, все дело в скольжении по волне, как бы то ни было, ощущение пришло именно в тот момент, когда я завис в воздухе и, громко хохоча, шлепнул доской о пенистый шипящий задний скат волны. Получилось! Мамма миа!

По возвращении в Цюрих Мэри с ходу заявила, что на тайной квартире больше жить не намерена. Выход на пенсию отменял нужду в охране, смысла занимать надежную квартиру, которая, возможно, пригодится другим, не было никакого. И далее в таком же духе. С ней не спорили.

Власти не хотели, чтобы она возвращалась в старую квартиру на Хохштрассе, да и сама Мэри не хотела. Выцветший голубой многоквартирный дом стал частью прошлого, которого не вернуть. Пора сменить обстановку. К тому же у нее зародилась одна идейка. По всему Цюриху повылезали жилищные кооперативы. Мэри не устраивало жить в том же самом, где находилась бывшая комната Фрэнка, – она тоже часть прошлого. Кроме того, в этом же доме жил Арт. Короче, вариант не устраивал ее по многим причинам. В Цюрихе было много других кооперативов. Как оказалось, целая прорва. Некоторое время она только и делала, что выбирала.

Поездив по городу, Мэри сделала вывод, что ей больше нравится свой район. Он назывался Флунтерн и был расположен в нижней части склона Цюрихберга. Ей здесь нравилось. Район создавал ощущение родных мест. Не самое главное, однако он к тому же находился недалеко от купальни Утоквай. Эта часть города ей тоже нравилась. Мэри ограничила поиски этими двумя районами и промежутком между ними, они находились по соседству. Хотя по соседству был весь город.

Отдельные кооперативы ее вполне устраивали, однако большинство она отвергла – почти везде пришлось бы долго ждать попадания в верхнюю часть списка кандидатов. Чем дольше шли поиски, тем больше она убеждалась, что не найдет ничего лучше своей бывшей квартиры. Но возвращаться к старому нельзя.

Наконец подвернулся вариант: Бадим узнал, что Мэри ищет квартиру, и подсуетился. Одна из сотрудниц министерства возвращалась в Тичино ухаживать за больным отцом. Услышав, что Мэри ищет жилье, женщина предложила ей занять свою квартиру. Заселиться можно было без лишних формальностей – на правах субаренды. Жилкомитет выслушал просьбу и решил, что иметь в числе жильцов Мэри Мерфи неплохая идея. Всего несколько кварталов от бывшей квартиры Мэри, южнее хорошо знакомой трамвайной остановки «Церковь Флунтерн» кооператив отхватил клин на нестандартном перекрестке Бергштрассе и еще двух улиц. Небольшой двадцатиквартирный дом в четыре этажа, ухоженный, как все здания Цюриха. Вид портила только старая развалина напротив следующей после «Церкви Флунтерн» трамвайной остановки. Развалина считалась каким-то местным туристическим объектом.