Чтение онлайн

Мой наследник шагнул ко мне, помахивая перед собой восковой табличкой.

— Нет, — голос мой не дрогнул, — но я чаю, Ариадна пишет, что в точности исполнила мое повеление.

Сказал я по наитию, потому что дочери здесь не было, и по лицу Катрея, который на какой-то ничтожный миг не совладал с собой, я понял: пущенная наугад стрела попала в цель.

— Ты читал ее? — в моем голосе был обычный интерес, не более. Я умею скрыть от Катрея свои помыслы.

— Табличка запечатана, — за подобающей сыну и царевичу почтительностью я слышал: он истекает желчью. Нрав моего первенца подобен моему, но более необуздан. — Ариадна хотела, чтобы ты прочел ее первым. Как смею я читать то, что надписано моему отцу и анакту? Мне ведомо лишь, что моей сестры нет во дворце. И что воин Итти-Нергала, Клисфен из Эпира, охранявший врата в святилище Астерия, — последний, кто видел царевну. Она шла с афинянином и повелела ему выпустить их вдвоем.

— Почему же я не вижу здесь Клисфена? — поднял я бровь, глядя на все еще простертого у моих ног Нергал-иддина.

— О, мой богоравный анакт! — простонал тот с земли. — Я не решился вести его сюда, дабы он предстал перед твоим ликом и перед благороднейшими мужами Кносса. Но я выспросил его обо всем, едва он сказал мне, что выпустил ночью царевну из дворца.

Вот как? Я не ожидал.

— И что же сказала твоему воину высокородная Ариадна? Повтори, пусть слышат все.

— Она сказала: "По слову отца моего, анакта Крита, я приказываю тебе, Клисфен, выпустить нас из дворца и хранить молчание до утра".

Что же.

Ариадна знала, как поступить. И я не стану противоречить.

— Вы слышали? По слову моему так поступила царевна, и никакой вины нет ни на верном Клисфене, ни на отважном Нергал-иддине.

Не ждал я этого. Но, полагаю, не выдали меня ни взор, ни голос, ни дыхание. Сын мой, изогнувшись в почтительном поклоне, протянул мне таблички. Я уверенно взял их, скрепленные по две и запечатанные перстнем царевны. Сверху поспешно нацарапано: "Богоравному анакту Миносу — Ариадна".

Спокойно сломал печать, пробежал взглядом неровные значки:

"Отец! Прости меня и не гневайся, я поступаю по велению моего сердца. Стрела Эрота поразила меня, едва Тесей Эгеид ступил на берег Крита. Я сделала все, чтобы спасти Тесея. Я дала ему букет, в котором укрыла стилет, и вывела его из дворца, помогла достигнуть Амонисса. Я уезжаю с ним. Прости. Всеми богами заклинаю, позволь нашему кораблю уйти без преследования".

Это могло быть только правдой. Я смог сохранить победную улыбку на губах и произнес, словно бы самому себе, но для тех, кто был рядом:

— Хвала мудрой Палладе и благостной Афродите Урании.

Оглянулся на окружавших меня людей.

— Нет оснований для негодования и смятения. Ибо все, что свершилось, было сделано по моей воле, — твердо произнес я. — И по воле моего отца! Ибо…

Сколь ни горячо было мое сердце, боги дали мне твердый разум. Или у меня был хранитель, который, словно услужливый писец, вовремя подающий господину папирус или глиняную табличку, необходимую в этот миг, подсказывал мне нужные слова.

— …Ибо Зевс, анакт всех олимпийских богов, сказал мне, предрекая свершения этого девятилетия: "Великий год не истечет до конца, как свершишь ты, Минос, дитя мое, все, ради чего я сделал тебя царем. Распря моя с Посейдоном Потнием подходит к концу, и придет тот, кто нанесет ему последний удар. Страшись же не узнать моего избранника! Страшись перечить моей воле!"

Все уставились на меня в крайнем изумлении. Катрей хрипло произнес:

— Но ты послал Тесея одного биться с сыном Посейдона!

— Разве тот, кому помогает мой отец, нуждается в помощниках? — невозмутимо произнес я. — Я хотел лишь избежать напрасных жертв среди жителей Афин. Они были не угодны богам.

— Тогда отчего ты не сказал ничего мне, своему наследнику? — настаивал Катрей.

— Оттого, что был болен, — ничто не могло посеять в моей груди смятения. — И мысли мои не имели обычной ясности.

Катрей недоверчиво усмехнулся, кивнул головой. Не знаю, поверил он мне, или нет, но я продолжил:

— Зевс желал смерти чудовища, а я — брака между родами афинских басилевсов и анактов Крита. Возблагодарим же моего отца Эгиоха, Геру и Афродиту и будем молить Гименея, чтобы узы, соединившие мою дочь и афинского царевича, были крепкими. Ибо я чаю немалой пользы для моего царства от их союза. Теперь же ступайте, пусть приготовят жертву пресветлым богиням.

— Великий анакт! — осмелился подать голос Девкалион, и я повернулся к нему. — Еще с афинянами бежал мастер Дедал, прихватив с собой сына Икара и жену свою, Навкрату.

— Да будут боги благосклонны к нему! — равнодушно отозвался я. — Не столь уж велика эта потеря по сравнению… (слово, родившееся на моем языке, было лишним, но я нашелся и закончил без малейшей запинки) с тем благом, которое удалось нам приобрести.

Накануне. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

Старший писец Калимах робко вошел в хранилище табличек и свитков. Остановился у входа и, преданно глядя на меня, замер, ожидая, когда царь удостоит его вниманием. Я повернулся:

— Говори, мой почтенный Калимах.

— Великий анакт, завтра день, когда любой из жителей твоего царства или чужестранец может явиться пред лицом анакта и принести к ногам его просьбы и жалобы. Изволишь ли ты выслушать просителей?

— Я помню. И разве хоть раз, будучи в Кноссе, я отменил этот день?

— Не бывало такого, богоравный, на моей памяти, — ответил Калимах, опуская почтительно голову. — Но, может быть, ты доверишь это дело сыну своему Катрею?

— Разве я тяжело болен, чтобы не быть в состоянии выслушать просителей? — ответил я не терпящим возражения тоном.

Да, во дворце ничего не утаишь. После смерти Минотавра и бегства Ариадны я стал другим. Многие считают, что виной тому — душевная боль от расставания с дочерью. Это правда, мысль о том, что Ариадна любит и счастлива, служит мне слабым утешением. А еще — я устал. Когда знаешь: жить осталось недолго, каждый новый день встречаешь настороженно. Чего еще хотят от меня боги? Почему Танатос не приходит за моей душой? Я жду его, и мне трудно заставить себя думать о земных делах. Но суды меня не тяготили. Даже наоборот, веселили полуостывшее сердце.

— Лавагет Катрей, как подобает наследнику анакта Крита, будет завтра восседать рядом, и я готов преклонять слух к его речам. Ответь, много ли людей желает говорить со мной?

— Нет, великий анакт, — ответил Калимах, ставя передо мной большой ящик. — Их всего два десятка и три человека. Из них двадцать и два — это тяжущиеся с разных сторон. Все они, разумеется, желают принести свои слова к твоим стопам. Но некоторые жалобы, мне кажется, не стоят того, чтобы отвлекать тебя от более важных дел и забот.