Чтение онлайн

Но довольно воспоминаний! Я заставил себя сосредоточиться на просьбе некоей вдовы Калисты, дочери Эномая, которая пыталась доказать свои права на поле у подножия гор, возле Феста, на которое покушался некий Стратоник, переселенец из Аргоса. Предки Калисты прибыли сюда вскоре после Катаклизма, и она подробно перечисляла всех своих праотцов, владевших клочком земли, который хотела сохранить за собой, но не в силах была обработать. У нее имелись сыновья, но по малолетству в поле пока не работали. Стратоник же упирал на то, что еще неизвестно, доживут ли дети до возмужания, а если и вырастут, то останутся ли на земле? Не погонятся ли за безбедной жизнью писца, не поманит ли их неверная удача воина и морехода? Да и во что превратится поле Калисты через год-другой, если она не найдет себе мужа?

Вдова принесла свои слезы к подножию моего трона незадолго до того, как явились корабли из Афин…

Нет, не надо об этом думать. Лучше хоть немного поспать перед завтрашним днем.

Я сложил в ящик свитки и пошел прочь из хранилища.

Интересно, что нужно от меня жрецу Диониса?

Бромий. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

— Бромий, жрец Диониса с Наксоса, — торжественно объявил Калимах.

Жрец вошел в зал. Черноволосый, с густой, окладистой бородой, высокий, крепкий, облаченный в широкую бассару и небриду из шкуры пантеры, он — среди наряженных придворных и гепетов — напоминал горшок-хитр для похлебки, нечаянно затесавшийся среди дорогих ваз, но держался свободно и даже по-своему величественно. За ним шла маленькая женщина, закутанная с головой в покрывало.

— О, великий анакт Крита, Минос, — воскликнул жрец, и я сразу подумал, что имя Бромий дано ему не зря. Голос у него действительно был громкий, низкий и чуть-чуть хрипловатый, словно вырывавшийся из боевого рога. — Я не стану докучать тебе просьбами и требовать награды. Просто хочу вернуть нечто, по праву принадлежащее тебе. Ты потерял драгоценность на берегу острова Наксос, что еще называют Дией. А я ее нашел.

Не дожидаясь моего ответа, он повернулся, почтительно взял за руку женщину и осторожно снял с нее покрывало.

Это была Ариадна — в повседневном шафранно-желтом платье, которое она обычно носила, и в котором бежала с Крита в ту злополучную ночь, не накрашенная, с волосами, распущенными по плечам, едва подхваченными простой лентой — в обществе Бромия некому было прислуживать царевне. Но, несмотря ни на что, она была серьезна, спокойна и величественна, как изваяние богини.

Я не сразу осознал, что это означает. Ариадну предательски бросили на Дии?! Что случилось между Тесеем и моей дочерью по дороге?

Я попытался прочесть ответ на ее лице, но оно было неподвижным, словно у статуи Афины, совершенно немым, как только что вылепленная табличка, поверхности которой еще не касалось стило. Мертвым. Однако, я понял, что таится за этой маской — мы были слишком похожи с Ариадной и легко читали в душах друг друга. Все силы моей мужественной дочери уходили на то, чтобы скрыть свою боль, гнев и… страх. Она боялась возвращения домой, ко мне?

Я не смог усидеть на троне. Поднялся и, с трудом переставляя одеревеневшие ноги, пошел к ней навстречу.

— Дочь моя! — прошептал я, заключая ее в объятия. — Возлюбленная дочь моя!

Ариадна осталась неподвижной и ничего не сказала. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но я чувствовал, как напряжено ее тело — словно туго скрученный жгут. Я повернулся к жрецу:

— Ты, Бромий, сын…

— Сын Семелы, — подсказал мой гость, широко улыбаясь. — Имя отца моего мне неведомо. Но имя моей матери созвучно тому, что носила мать бога, которому я служу.

— Многомудрый жрец Бромий, сын Семелы! Ты вернул мне величайшее сокровище. Будь гостем моим! Да отведут тебе лучшие покои в моем дворце и позаботятся обо всем необходимом, чтобы ты мог отдохнуть. Вечером мы принесем жертву Дионису и устроим пышное пиршество в честь веселого бога и его служителя.

— Великий анакт, прости! — воскликнул Бромий. — Не мне, неотесанному деревенщине, перечить тебе, но день, в который мой бог с радостью примет жертву, наступит лишь через три дня… Я не смею противиться своему богу.

— И я не смею, — отозвался я, про себя подумав, что, и верно, мне лучше побеседовать с наксосцем наедине. — Тогда вечером я приглашаю тебя разделить со мной трапезу, благородный Бромий…

Я посмотрел на Ариадну и, почувствовав, как слезы подступают к горлу, поспешно приказал:

— Все могут удалиться!

Зала Лабриса быстро опустела.

Я взял Ариадну за руку:

— Пойдем, дочь моя…

Вести разносятся по дворцу быстро. Придворные уже толпились в коридоре, с бесстыдным любопытством глазея на Ариадну. Она прошествовала мимо них, не накинув на голову покрывала, прямая и гордая, как богиня.

Но едва царевна оказалась в своих покоях, силы оставили ее. Закрыв лицо руками, она со стоном раненой львицы осела на пол. Я опустился рядом с ней на колени, глянул в перекошенное яростью лицо, и мне показалось, что сама Мегера, неукротимейшая из эриний, сидит передо мной.

— Прокляни его, отец!!! — воздевая к небу сжатые кулачки, выкрикнула она, глядя на меня воспаленными, сухими глазами. — Прокляни этого ублюдка гефестова недоноска и трезенской суки! Чтобы ему не доплыть до родного берега! Чтобы он достался на потеху финикийским пиратам!!! Пусть они позабавятся с ним вволю и напоследок затолкают редьку в его порванную задницу! Чтобы его оскопили в далеком Баб-или и приставили прислуживать раскормленным касситским бабам!!! Пусть мореходы во всех портах, спросив, где можно найти шлюху подешевле, услышат в ответ: тебе нужен Тесей!

Я и не думал, что моя, всегда сдержанная, дочь могла так браниться, и растерянно молчал. А она продолжала, временами судорожно, со свистом, втягивая воздух:

— О, Геката, моя многомудрая, ужасная мать! Услышь свою жрицу! Дай мне насладиться видом его позора! Я не хочу для него мучительной смерти, я молю: пусть бесчестье будет ему карой! О, Афродита! Путь он узнает, что значит любить и быть покинутым! Да потеряет сын афинского козла самое дорогое, что есть у него! Пусть все женщины, с которыми он разделит ложе, принесут ему лишь несчастья и страдания!

Она бесновалась, раздирая ногтями лицо, рвала волосы и одежду, колотила кулаками по полу — и не пролила ни единой слезинки.

Лучше бы она плакала! Мне становилось жутко, когда я слышал ее проклятия. Я слишком хорошо помню свою одержимость эриниями и знаю, как гневные богини съедают душу. Но что я мог сделать? Лишь терпеливо сидеть рядом, вслушиваясь в ее бессвязные речи. Постепенно я стал понимать, что же произошло на берегу Дии.

Бежав с Крита, на островах, подвластных мне, афиняне выбирали для ночлега пустынные побережья и малозаметные гавани. И на Наксосе-Дии стали в укромном месте. Мою дочь рано сморило сном. Ариадна не могла понять, почему суета сборов не разбудила ее. Может быть, вечером Тесей примешал в питье сонного отвара? Или причиной тому была усталость и палящее солнце?