Чтение онлайн

…Шли десятилетия, а бесконечная война между Республикой Разума и Союзом Порядка продолжалась. То одна, то другая сторона достигала военных успехов, но потом терпела неудачи. Небольшие клочки земли и целые страны переходили от одной стороны к другой. Часто врагов ждали как освободителей, но через год ненавидели сильней, чем прежних хозяев. Постепенно все континенты тоже стали участниками войны, как поставщики ресурсов обеим сторонам.

В этом мире, полном ненависти и мести, тоже развивалась наука. Были изобретены паровые машины, проложены железные дороги. Со временем, хотя и значительно позже, чем в нашей действительности, появились летательные аппараты и электричество. Но летающие машины поднимались в небо лишь для того, чтобы сбрасывать разрывные снаряд на города. По железным дорогам перевозили заключенных. А металлической проволокой под электрическим током окружали лагеря каторжников.

– Адольф, вот здесь нарисуешь людей за проволокой. Да, наверное, там были и высокие башни для надзирателей-стрелков. Нет, бойницы этой башне не нужны. Просто бревенчатая вышка.

Так и продолжалась вечная война между Разумом и Порядком, пока не пришли кочевые орды и не воцарились на развалинах…

Александр замолчал. Конечно, он во многом не прав: его работа не столько реферат по альтернативной истории, сколько художественный рассказ. Такая форма, впрочем, допускает умолчания, тогда как в реферате надо ответить на множество вопросов. К примеру: чью сторону заняли Соединенные Штаты Северной Америки? Остались единой страной – или тоже разделились? Как восприняли английскую революцию в колониях, в первую очередь в Индии? Как развивалась наука на территории Порядка – чего-то добивалась сама или копировала трофеи противника?

Пока Адольф иллюстрирует, надо будет дописать несколько главок. Но заняться этим завтра, на рассвете. Он еще позавчера обещал Эльзе прокатить ее на электрическом самокате. Сам бы обиделся на ее месте.

До встречи с Эльзой оставалось полчаса, и Александр не спешил уходить из класса. Он подошел к огромному окну, как и полагается в школах. Под окном был парк. Полвека назад большой Австрийский Круг, изучив предложения медиков, постановил строить новые школы исключительно в садах и парках, а там, где их нет, – разбивать новые, чтобы городской шум и пыль не вредили детям. С тех пор появились электрические вентиляторы, но все равно задумано было здорово.

Александр облокотился на подоконник. Откуда-то донесся протяжный, манящий свист. Половина пятого, значит, это экспресс Лондон – Челябинск – самый быстрый маршрут континента. Еще вчера утром поезд вышел из тоннеля под Ла-Маншем, а завтра, на закате, из его окон будет виден Днепр. Еще сутки – и Волга. Дальше Казани Александр еще не бывал.

Если его реферат получит хорошую оценку на конкурсе, ему и Адольфу предстоит поехать на молодежный съезд. Тот, что проходит на озере Байкал. Там будет много друзей из разных краев Царства. С иными из них он уже состоит в давней переписке: и на русском, и на английском, и на французском.

И все же не меньше, чем о встречах, Александр мечтал о дороге. Он представлял, как будет подниматься на крышу-террасу вагона и глядеть на леса, города, малые и огромные реки континента. И на закате увидеть чарующие степи Заволжья или ночью почуять аромат их трав. Край, где в давние времена Спасшийся Царь поднял бунт во имя Возвращения.

Порядок, разум, вольность и вера. Они прекрасно уживаются на едином пространстве Европы и Азии. Пространстве мира и жизни, а не войны.

– Ты что там увидел? – спросил подошедший Адольф?

– Жизненное пространство, – ответил Александр. – Ты когда-нибудь о нем думал?

– Нет. Его же не нарисуешь.

– А ты попробуй, – сказал Александр.

Пыль. Горькая мешанина рыжей степной земли, гари и мертвечины. Она вязала губы, выедала глаза, тяжелой мутью застила небо – свирепое июльское солнце едва проглядывало сквозь нее, как гнойный пулевой свищ сквозь застиранный, черт-те который уже раз использованный бинт.

Сероватые страницы блокнота казались спрессованными из все той же назойливой пыли. Карандаш то проскальзывал, то рвал насквозь по два-три листа… Чтобы добиться более-менее внятной записи, грифель приходилось обильно слюнить, но язык был сух, как проклятая степь вокруг. В который раз принимаясь мусолить-обсасывать карандаш, Воронов тоскливо думал, что химические ядовито-синие пятна на губах окончательно придают ему, щуплому да нескладному очкарику, вид этакого заученного кабинетного интеллигента, лишь по вздорной случайности напялившего военную форму. А с другой стороны, разве же это неправда? Может ли выискаться причина вздорней, чем война?

Ну вот, слава богу, доцарапалось: «1300. Неприятель продолжает беспокоящий обстрел силами предположительно двух артбатарей». Час назад была аналогичная запись. И два часа назад. И три. Зачем вообще нужен этот дурацкий протокол? Чтоб хоть чем-то себя занять? Или для порядка? «Война требует порядка, как ничто иное», – любил повторять Ивар Калдиньш, командир ударной интернациональной дивизии имени Пролетарского Гнева. Он тоже носил очки… нет, даже хуже того – пенсне совершенно провизорского вида. Но уж товарища-то Калдиньша – широкоплечего, увесисто-основательного – никто бы не посмел назвать интеллигентом даже мысленно. Никто. И уж тем более – тогдашний сопляк Митька Воронов, глядевший на комдива снизу вверх не только в прямом смысле, но и в переносном.

Да, записи – это, наверное, проснулась давнишняя наука товарища Калдиньша. Ведь нет науки прочнее, чем опыт Гражданской, как сказал легендарный герой легендарной войны. Сказал командированному в действующую армию известному (даже, пожалуй, знаменитому) писателю Дмитрию Воронову. Почти год назад, в расположении штаба Резервного фронта. Тучноватый, но крепкий еще маршал по-молодецки крутил «солнце» на турнике, а потом, обтираясь мокрым рушником да расчесывая свои знаменитые усищи, доверительно «делился мыслями». Сколько недель еще продлится война, как бы он хотел лично командовать контрударом на Львов – Варшаву – Берлин («по секрету скажу: думаю, уже скоро, дело десятка-другого дней»)… Вокруг заваривалась какая-то суета, подбежавший адъютант несколько раз порывался о чем-то доложить, но маршал отмахивался: «Что еще у тебя за срочности?! Кончай панику разводить! Белых гадов били и этих побьем!»

Да, меньше года назад… Тогда еще можно было поверить и в недели, и в контрудар европейских масштабов, который уже вот-вот-вот…

И позже, зимой, когда немцев отшвырнули от Столицы, легко верилось, будто все худшее уже позади…

Но теперь и здесь легче поверить немецкой листовке, в которой Большая излучина Дона именуется петлей на шее СССР.

…А противник уже который час продолжает беспокоящий огонь.

Беспокоящий…

Тот, кто выдумал это название, видел названное только в бинокль. По ту сторону.

Каждые полминуты с размеренностью метронома увесистый спокойный удар – то ближе, то дальше – дергает землю, будто примериваясь разом стряхнуть с нее весь человеческий мусор. Каждые полминуты очередной бугорок, бруствер или что-то еще хоть сколь-нибудь приметное на шкуре степи всплескивается к небу и опадает обратно клочьями дерна, а то и мокрого дымящегося тряпья. Каждые полминуты нарастающий свист по-садистски неспешно вбуравливается в мозг, в сердце, в душу, и давным-давно уже забыто железное правило «слышимый – не твой», и уже нет ни воли, ни сил, ни стыда плющиться о дно траншеи или хоть голову пригибать. Осталось лишь вялое, полубравадное, полуискреннее желание, чтоб следующий расслышать не удалось.