Мир, которого не стало
Шрифт:
Шли слухи, что 19 февраля, в день отмены крепостного права, выйдет царский указ об участии представителей населения в законодательной власти, будет издана конституция – и вместе со всем этим пройдут погромы… Комитет самообороны организовывал группы и раздавал оружие. Я тоже получил оружие и начал упражняться в стрельбе. Меня даже назначили ответственным за организацию небольшого «боевого подразделения». Было распространено обращение к русскому обществу в связи с ожидающимися погромами. Я принимал участие в напечатании этого обращения. Мы устроили типографию в доме студента Н. Шимкина (впоследствии – известный врач в Хайфе) на Нежинской улице. Меня позвал туда Махлис, член организации «Нахалат Авот» (ныне – Михаэли, инженер в Тель-Авиве). Но только мы сели за работу, как пришла госпожа Шимкина, испуганная и дрожащая, и попросила нас прекратить: швейцар побежал в полицию и сказал, что сейчас приведет их сюда. У нее есть основания опасаться, что швейцар нас подозревает, и полиция сейчас придет и арестует нас. Я предложил перенести печатный станок в мою комнату, которая находилась в другом конце города – на углу Ремесленной и Базарной. Спустя полчаса мы уже расположились в моей комнате и продолжили работу. Ранним утром Махлис покинул мою комнату с чемоданом, наполненным листовками. Домохозяйка спросила меня, не мешал ли нам ночью стук, раздававшийся у соседей? – Еще бы! Я из-за этих стуков тоже всю ночь пробеседовал с приятелем! Не мог заснуть…
День 19 февраля прошел спокойно, а официальная газета «Ведомости одесского градоначальства» даже опубликовала ядовитую заметку:
«Пришло время прекратить ложь и клевету!» В заметке осуждались те, кто «шлют делегации местным властям и просят защиты от мнимых нападений», – пусть лучше следят за своими детьми, чтобы они не играли в «забастовку», и не рассказывают выдумки, что покушение на жизнь начальника одесской полиции было совершено по личным мотивам, а вовсе не было проявлением политического террора. В качестве ответа на эту заметку в русскоязычном еврейском издании «Восход» было напечатано письмо в редакцию за подписью более чем тридцати одесских евреев – писателей, журналистов, адвокатов и врачей. В числе подписавшихся были также представители сионистского лагеря – Ахад ха-Ам, Бялик, Бен-Ами {513} , Дизенгоф {514} , д-р Гиммельфарб {515} и другие, а также радикалы: Секер, Бикерман, Хейфец и др. Они писали, что официальной прессе хорошо известно лучше нашего о том, обоснованны ли слухи о погромах. Однако после погромов в Кишиневе, Гомеле, Могилеве, Смиле и многих других местах у евреев есть достаточно веские основания, чтобы скорее поверить в реальность погромов, нежели в реальность того, что администрация защитит их от погрома. Пришло время официальной газете понять, что просьба о защите – это не просьба, а законное требование, так как предотвращение погромов и насилия – первейшая обязанность администрации, безбедно существующей на общественные средства. Я помню, как во время чтения этого письма я отметил две фразы, которые, как я полагал, внес Ахад ха-Ам… Через двенадцать лет, во время Первой мировой войны, когда я был в Петрограде и подружился с Йосефом Бикерманом – его подпись стояла под этим письмом, и у меня были основания предполагать, что и к составлению письма он тоже приложил руку, – я спросил его: какая доля письма была написана Ахад ха-Амом? – Две-три фразы внес и две-три фразы предложил убрать. И я испытал большое удовольствие, когда услышал из его уст подтверждение моего предположения о том, какие фразы добавил в письмо Ахад ха-Ам…
513
Бен-Ами, Мардехай (Марк Яковлевич Рабинович, 1854–1932) – писатель, учился в Новороссийском университете, приверженец идей Гаскалы, во время погромов 1881–1882 гг. – организатор самообороны в Одессе, сторонник сионистского движения. С 1923 г. – в Эрец-Исраэль. См. о нем: Бухбиндер Н. А. Литературные этюды. Л., 1927; Салман Л. Глас из пустыни. Бен-Ами: История забытого писателя. Иерусалим – СПб., 2003.
514
Дизенгоф, Меир (1861–1936) – предприниматель, инженер-химик, активный деятель сионистского движения в Одессе. В 1880-х гг. участвовал в работе организации «Народная воля», был арестован и 8 месяцев провел в тюрьме. Позже получил образование по специальности химик в Париже, в 1892–1894 гг. был директором фабрики стекла около Зихрон-Яакова в Эрец-Исраэль. В 1894 г. вернулся в Россию, занимался коммерцией. С 1905 г. – в Эрец-Исраэль, один из основателей Тель-Авива, в 1921–1925 гг. и в 1928–1936 гг. – мэр этого города.
515
Гиммельфарб, Григорий Ильич – врач, в начале Х в. входил в руководство одесского отделения Общества распространения просвещения среди евреев и Общества вспомоществования евреям земледельцам и ремесленникам в Сирии и Палестине.
В те дни у меня было ощущение, что мы недостаточно отдаем себе отчет в том, какая опасность нам угрожает, не видим, как она становится все более серьезной, и не делаем того, что можно и нужно делать. Это ощущение мне отчасти удалось выразить в разговорах с бойцами моего «подразделения», которому я стремился придать облик стабильного объединения. Я полагал тогда, что условия располагают к тому, чтобы организовать всю еврейскую молодежь для самообороны.
Подготовку к экзаменам я совершенно забросил; лишь городской библиотеке я оставался верен в течение всего этого времени. Свои личные дела я тоже полностью оставил. Как я уже говорил, основу моего «капитала» составляли сбережения, и дополнительные уроки я брал только в случае самой крайней необходимости. Кроме того, я немало тратил на покупку новых книг. Нельзя сказать, что с пищей и одеждой у меня было все в полном порядке. Мои друзья долго со мной боролись, чтобы я лучше следил за собой. С этой точки зрения у меня сохранились очень приятные воспоминания о моих учениках и ученицах и о Моше Перельмане. Помню, как группа учениц из организации «Шахар Цион» преподнесла мне подарок – капюшон. Зима была холодной, я то и дело отмораживал уши и простужался. Когда я отказался принять подарок, ко мне подошла одна из учениц, девушка семнадцати лет, миловидная и острая на язык, Эмилия Гольдшлаг, с подружками и пригрозила, что они силой наденут на меня этот капюшон.
Ученицы из этой же группы заметили, что подкладка в рукаве моего пальто отпоролась от рукава, и каждый раз, одевая пальто, я старался, чтобы рука не попала между подкладкой и тканью пальто. Как-то раз во время одного урока – я давал уроки в домах нескольких учениц по очереди – мама ученицы и ее сестра зашили мне пальто; после урока, когда я одевал пальто, я очень смутился: не нашел подкладку… и безуспешно пытался ее нащупать – все домашние просто покатывались со смеху…
Одним из моих самых близких друзей в то время был Моше Перельман, член организации «Бней Моше», торговец и маскил, хасид и знаток Книги. Я познакомился с ним в «Явне» через Хаима Гольдберга. Но подружились мы благодаря моему знакомству с «ха-Шахар» и с хасидской литературой. И то и другое было ему тоже близко. У Моше было два брата; один, Аарон Перельман {516} , был членом группы «Херут» со дня ее основания Нахманом Сыркиным, потом – сеймистом, а в конце концов стал директором книжного издательства «Брокгауз и Эфрон» {517} в Петрограде. Их младший брат был членом одной из организаций, в которой я состоял, и позвал меня как-то раз к себе на чашку чая. За столом велась беседа о литературных псевдонимах в связи с появлением в Одессе нового русского журнала «Южные записки», в котором почти все писали под псевдонимами. Я сказал: псевдоним в той или иной степени является именем человека, и какая разница, если Соколовский пишет под фамилией Ежов или если Абельсон подписывается как Осипов, а Ланде – как Изгоев? Вместо одной фамилии ставится другая. И ничего более. И метод у всех один и тот же: Абельсон не выбирает псевдонимом фамилию Бар-Лба, а Ландау не выбирает псевдоним Лурье! Но в еврейской литературе предыдущего поколения – и отчасти нынешнего – есть много разных странных псевдонимов! И тут уже нет никакого метода! Все стали смеяться.
516
Перельман, Аарон Фишелевич (Филиппович, 1876–1954) – общественный деятель, химик по образованию; входил в Социалистическую еврейскую рабочую партию (СЕРП), позже – в руководство «Еврейской народной группы», издатель, секретарь редакции журнала «Еврейский мир», сотрудник и затем владелец издательства «Брокгауз и Эфрон». После 1917 г. – издатель, редактор, неоднократно арестовывался ВЧК, позднее сотрудник Ленрадиокомитета. Автор мемуаров, см.: Еврейский мир: Глава из воспоминаний // Вестник Еврейского ун-та в Москве. 1998. № 2–3 (18–19).
517
«Брокгауз и Эфрон» – петербургское издательство, основано в 1889 г. петербургским типографом И. А. Эфроном и Лейпцигской издательской фирмой Ф. А. Брокгауза. Выпустило, в частности, «Энциклопедический словарь» в 86 полутомах (1890–1907), в создании которого участвовали многие крупные ученые и деятели культуры (в 1990-93 гг. переиздан факсимильно), «Еврейскую энциклопедию» (т. 1-16, 1908-13 гг.; переиздана факсимильно в 1991-92 гг.). В 1917 г. издательство было временно закрыто, в 1918 г. возобновило работу под названием акционерное общество «Издательское дело», в 1919–1931 гг. – под прежним названием.
– Например? – спросил Моше Перельман.
Я начал приводить примеры: Йоэль Бен-Каназ, Ор Шени, Кадма ве-Азла, Яхец Бен-Рахца, Теко…
– Разве это странные псевдонимы? – говорит Перельман. – Вот я скажу: Авраам Лемех бен Малхиэль ха-Дани, Адам Тапуах-Захав, Гар Даль Мах Ани, Явец Йешу Сар Эсек, Нахум бен Озер Ацивски, Шофет ме-Хар-Синай, Хад мин Хеврайя, Йедайя ха-Иври Иш Волыни… Тебе эти имена знакомы? Ты знаешь их? В наши дни и в еврейской литературе с псевдонимами все в порядке: Хашмонай, Бальшан, Шолом– Алейхем {518} , Ахад ха-Ам, Иш Йехуди, Йехуди.
518
Шолом-Алейхем (Рабинович, Шолом Нохумович, 1859–1916) – писатель, публицист, классик еврейской литературы на языке идиш. См. о нем: Ременик Г. Шолом-Алейхем. М., 1963; Шолом-Алейхем – писатель и человек: Статьи и воспоминания. М., 1984.
– В этом нет ничего странного! Не все из них мне знакомы, – сказал я, – но те, которые в «ха-Шахар», мне более или менее известны, например, Ор Шени – Шнеур – Шнеур Закс {519} ; Йоэль Бен-Каназ – Зеев Явец; Кадма ве-Азла, Нахум бен Озер Ацивски – Й.-Л. Кантор {520} ; Хад мин Хеврайя – Йехуда-Лейб Левин {521} ; Гар Даль Мах Ани – Михл Гордон {522} .
– А знаешь ли ты, – продолжает спрашивать Моше Перельман, – что первые псевдонимы появились очень давно?
519
Закс, Шнеур (1815–1892) – писатель, педагог. В молодости переезжал с места на место, изучая Тору и работая меламедом. Сблизился со сторонниками Гаскалы в Бродах. С 1844 г. – в Берлине, с 1855 г. – учитель в семье барона Евзеля Гинцбурга. Автор работ, посвященных еврейской философии и литературе в средневековой Испании.
520
Кантор, Лев Осипович (Йехуда-Лейб, 1849–1915) – заведующий редакцией еженедельника «Русский еврей» в Петербурге, получил медицинское образование в Берлине, после закрытия газеты – общественный раввин в Либаве (Латвия), Вильно, Риге.
521
Левин, Йехуда-Лейб (1844–1925) – поэт, публицист. Писал преимущественно на иврите. Сторонник Гаскалы, позже палестинофильства. Был сторонником литературного развития идиша и выступал против его онемечивания. В конце жизни был почти полностью забыт, умер в нищете в Киеве.
522
Гордон, Михл (1823–1890) – еврейский поэт, автор стихов и песен на идише, носивших популярный характер. Сторонник Гаскалы.
– Конечно!
– Например?
– Яабец: Яаков Эмден бен Цви!
– Это уже не псевдоним!
– Рав Йиви? Рав Яаков-Йосеф бен Йехуда?
– Ты видел хоть раз эту книгу? Ты знаешь, кто это?
– Я почерпнул, – сказал я смеясь, – из идей рабби Яакова-Йосефа, раввина из Острога, что есть три вещи, имеющие ценность в наши дни.
– То есть?
– «Весь народ Израиля един, и все евреи неразрывно связаны друг с другом». «Каждый человек из народа Израиля – это лестница, стоящая на земле, а вершиной упирающаяся в небо». «Речь человека – это ветер, а дела – это душа его…»
Мы подружились – и с тех пор Перельман не давал мне покоя: «Сила твоя предназначена для изучения Торы! Ты человек непрактичный. Так что сдавай свои экзамены, езжай за границу, занимайся «наукой Израиля» и поселись в Эрец-Исраэль».
Моше Перельман несколько раз говорил мне, что ему не нравится цвет моего лица и он опасается за мое здоровье. В начале нисана он пришел ко мне и сказал: я нашел тебе «кондицию» – богатый еврей, владелец табачной фабрики, твой земляк – из городка Лохвица, зовут Исайя Дунаевский, ищет учителя своим детям. Я порекомендовал тебя. Я пообещал ему, что принесу рекомендацию хоть от самого Бялика, если будет нужно. Поезжай! Ты хоть чуть-чуть поправишься, и у тебя будет время, чтобы заняться учебой!
– От Бялика? Но ведь он меня совсем не знает!
– Да хоть от Ахад ха-Ама! Зато я тебя знаю. Пойдем сейчас же к Бялику.
– К Ахад ха-Аму я не пойду!
Он громко засмеялся:
– Я тебя сейчас и не возьму с собой – это не так просто!
Мы договорились, что он только представит меня Бялику, а затем оставит меня с ним. Он согласился с таким условием. Бялик жил недалеко. Был послеполуденный час, где-то между четырьмя и пятью. «В это время, – сказал Перельман, – к нему удобно прийти». Перельман сдержал слово: представил меня – и испарился. Я коротко рассказал Бялику суть дела и сказал, что я не хочу от него никакой рекомендации, а просто пользуюсь предложением моего друга, господина Перельмана, познакомиться с ним. Он задал мне несколько вопросов о моем учебном пути – поговорил немного о различиях в системах обучения воложинской и тельшайской йешив. На вопрос Бялика, почему я отказываюсь от рекомендации, не потому ли, что я не уверен, что он мне ее даст? – я ответил: «Нет, по другой причине: я не уверен, что она поможет. По словам господина Перельмана, жена этого богача ведет переговоры с другим учителем. А в таких ситуациях мнение жены становится решающим. И я не думаю, что этого еврея можно переубедить одним лишь письмом от Бялика…» Бялик засмеялся и согласился. И лишь добавил: «Если будет нужно, дам тебе рекомендацию с большим удовольствием. Мне ясно одно: ты учил Тору. Для меня этого достаточно».
На следующий день Перельман встретился с Дунаевским. Господин Дунаевский пригласил меня приехать в Лохвицу. Даже если его жена уже пригласила учителя, он готов в любом случае взять ответственность за поиск работы для меня: у них в городе есть талмуд-тора {523} – и там нужен учитель русского языка и арифметики, есть школа для девочек – там нужен учитель иврита и истории Израиля. И еще у меня будут частные уроки.
Я сообщил, что в воскресенье еду домой, и если он хочет пригласить меня – я охотно приеду. Мы договорились, что он известит меня письмом, какую работу мне готовы предложить в его городе. Я дал ему свой адрес, и только тогда он узнал мои имя и фамилию. Он повернулся к Перельману и сказал: «Почему ты не сказал мне, что это Бен-Цион Динабург из Хорала? В наших краях это «говорящее имя», и он не нуждается ни в каких рекомендациях». Перельман засмеялся: «Я ведь не из ваших мест, откуда мне знать, что он у вас настолько известен? Но я рад слышать это!»
523
Талмуд-тора – традиционное учебное заведение для детей. В отличие от частного хедера, где за обучение детей платили их родители, талмуд-тора существовала на общественные деньги. Обучение там было бесплатным. В конце XIX – начале Х вв. в разных местах производились попытки реформирования талмуд-торы. В программу включались светские учебные предметы, упорядочивалось расписание, дети делились на классы в соответствии с возрастом и т. д.
Тот день был полон переживаний. После этой встречи я собирался пойти в городскую библиотеку: за два оставшихся дня я хотел дочитать книгу «Римская империя» (хрестоматия переводных статей, написанных лучшими историками и отобранных известным ученым Павлом Виноградовым), которую я читал в последние дни, и она мне очень нравилась. Последняя статья в книге была посвящена императору Юлиану, и я не хотел уезжать из Одессы, не дочитав статью. Судьба Юлиана – его опыт, сила духа и связь с евреями – волновали меня. Задумчивым и печальным я вернулся из библиотеки – по дороге я решил заскочить на почту, написать открытку родителям и сообщить им, что я приеду после субботы и проведу дома все праздничные дни. Главный одесский почтамт представлял собой очень красивое здание – мне нравилось писать открытки в первом зале его, потолок которого был стеклянным и дневной свет проникал прямо сквозь стекло. И вот я стоял возле одного из столов и писал открытку, как вдруг почувствовал, что кто-то пристально на меня смотрит. Я поднял голову. Передо мной стоял высокий и худой пожилой человек, хорошо одетый, с изящной тростью в руках, и смотрел прямо на меня с нескрываемым любопытством сквозь золотые очки.