Мир мой неуютный: Воспоминания о Юрии Кузнецове
Шрифт:
Этими же стихами он заканчивает и последнюю поэму «Сошествие в ад», написанную незадолго до кончины. Только старости уже просит не «высокой», а «смиренной».
Поэт говорил, что на поэмы о Христе и на «Сошествие в ад» бросил все свои силы. Теперь понятно: не только потому, что этого требовала тема. Время жизни таяло, уходило…
Он понимал, что смерть уже рядом. И спешил завершить своё самое заветное, почти не оставляя времени на лирику. Всё, что не поэмы, Кузнецова видимо раздражало. Он отказывался от поездок по стране, от встреч, от выступлений и считал службу в Литинституте и в журнале (два дня в неделю) — потерянным временем. Наверное, опасался, что жизни может не достать…
То есть, называя рукопись «Крестный путь», Юрий Кузнецов давал не просто заголовок очередной книге — он определял весь свой жизненный путь и всё свое творчество. Он подводил итог.
Что же вы извратили его слово, господа издательские СовЫ?..
Ну да ладно. Всё минется, одна правда останется.
Но вернёмся к стихотворению «Крестный путь». Конечно, это о себе, о своём пути. Образ так называемого лирического героя в стихах Кузнецов не признавал. Видно, не терпел условностей и натяжек за их лживость. И об этом говорил прямо. Вот ответ Геннадию Красникову (интервью в «Независимой газете» от 27.10.1998): «Термин „лирический герой“ — фикция, он придуман критиками для литературного удобства. На самом деле поэт пишет только себя. Не принимайте по ошибке чувство собственного достоинства за какое-то несносное высокомерие… Открою один секрет любовной лирики (их несколько). В ней бывает то, чего в жизни не было, но могло быть…»
Последнее, думаю, касается не только лирики любовной…
Всю жизнь он шёл путём поэта, считая и заявляя, что поэзия превыше всего. (Об этом подробнее чуть позже.) Но вот в стихотворении «Крестный путь» появляется другое понимание:
Я иду на ту сторону Вдоль заветных крестов…Та сторона — это уже не Поэзия. И она отнюдь не родная сторона.
А на той на сторонушке Что-то брезжит вдали… Хоть на каменной горушке, Крестный путь, не пыли!К поэту приходит понимание истинного направления своего пути. И «на каменной горушке» — на своём Лобном месте — он строго одёргивает себя, свой крестный путь:
— Не пыли!
И чудится ему: Голгофе настоящей — «дальней каменной горушке»
…Снится сон во Христе, Что с обратной сторонушки Я распят на кресте.Вот где настоящее. Не «Золотой горе» — Парнасу, где уверенно и безоглядно пировал с избранными 30-летний поэт, а дальней святой горушке снится о нём вещий сон.
Вот истинная цель пути и смысл судьбы.
Но что это за «обратная сторонушка»? Почему ворон кричит, чтобы не глядел «на ту сторону Мирового креста»?
Всякий взявший свой крест и понёсший его до конца распинается со Христом.
Возможно, поэт, с его стереоскопическим взглядом на жизнь и на смыслы, увидел пустую — незанятую — сторону того Мирового креста на Голгофе. Она ведь незаметна для стороннего взгляда. Кто в миру видит, как распинается со Христом тот или иной человек? Кто же заглядывает туда, по обратную сторону креста? Да и сам человек, знает ли, что судьба распинает его на кресте? Видит ли он себя?.. Готов ли он к такому знанию? Не возгордится ли, узнав высокую о себе правду?
Нет, неспроста кричит старый ворон.
И поэт сторонится утверждений, смиренно отдавая истину вещему сну «дальней каменной горушки».
Как это по-русски о Голгофе — горушка!
«Только в русском (точнее, первоначально, конечно, в церковно-славянском) слово „крещение“, одно из главных понятий христианского мировоззрения, происходит непосредственно от слова „Крест“. В других языках термины, обозначающие крещение, происходят от греческого „Баптизма“ („купание“, „окунание“), то есть в семантике всегда первичным остаётся воспоминание о погружении в воду, что соответствует древнему, от восточных омовений заимствованному, обряду водного крещения. Для русского сознания крещение есть „погружение“ в Крест, добровольное пригвождение себя к Кресту Господню. Не удивительно, что только русский народ — до 1917 года 95 процентов русского населения — называл себя „крестьянами“, то есть в буквальном смысле — „народом Креста“» (Н. Лисовой. «Православие византийское, русское, вселенское»).
В том же 1998 году он написал, по-моему, самое светлое произведение — поэму «Красный сад» (до неё, родственное по духу стихотворение «Узоры»). Сколько там духовной высоты, радости, чистоты, света! Поэму можно читать бесконечно, снова и снова — и всё она остаётся свежа, как только что распустившаяся роза или лилия.
В середине сада пышут розы, Равные по свежести и неге, Разные по запаху и цвету, Многолюдно пахнут и мерцают. В белых розах белая девица, Белый день стоит на Беловодье И катает белое яичко, А в яичке горлица воркует, И плывут серебряные звоны. В красных розах красная девица, Красный день стоит на Красной Горке, И катает красное яичко, А в яйце малиновка играет, И плывут малиновые звоны. В жёлтых розах жёлтая девица, Жёлтая заря в янтарном море И катает желтое яичко, А в яйце златая канарейка Распевает про златые горы, А ещё про вечную разлуку, И плывут оранжевые звоны. В чёрных розах смуглая девица, Чёрный день стоит на белом свете И катает чёрное яичко, А в яичке чёрный лебедь кружит, Он зовёт пропавшую подругу И рыдает на затменье солнца, На слепое черное блистанье…И ещё из «Красного сада»:
Боголюбно лилия сияет Среди роз таинственных и разных. Белый столп сияния восходит Прямо в купол вечного сиянья И сливается с дыханьем Божьим. Всё сияет: ангелы и звёзды, И деревья, и кусты, и травы, Все цветы, как ангелы, сияют, И сиянье это несказанно! Всё благоухает: близость Бога И тепло Его прикосновений, И благоуханье несказанно! Всё поёт: и небеса, и бездны, И следы святых прикосновений, Всё певуче — и неизреченно! Ибо все земные озаренья — Мрак перед сиянием небесным, Ибо все земные ароматы — Смрад перед дыханием небесным, Ибо все земные благогласья — Скрип зубов перед небесным хором. Всё на свете — тёмное подобье Или наше слабое бессмертье. «Это так!» — промолвил светлый ангел, Что явился мне во сне наутро. Я проснулся в самом сердце сада Среди роз таинственных и разных, Разбудила росяная капля, Что упала с самой белой розы, Самой нежной, как душа девицы. Если это счастье, я сверканье! Вот цветы, а вот сиянье Бога, А меж ними ангелы летают, Или это всё мне только снится?..Помню наш короткий разговор после того, как было напечатано «Сошествие в ад». Я спросил Юрия Поликарповича, какой будет «Рай».
— По объёму такой же, как «Ад», — ответил он.
— Но как передать рай?..
— Помнишь «Красный сад»? Это и есть рай.
Ни «тёмное подобье» истинной жизни, ни «слабое бессмертье» человеческой славы его уже не устраивало. Всё это душой было изжито…
Крестный путь…
Что мы знаем о том или ином человеке? Даже если были знакомы с ним, виделись, разговаривали… Даже если — с напряжённой душою и мыслью — вчитывались в его заветные строки, пытаясь понять и восчувствовать их суть?..
Увы, мы знаем лишь то, что нам кажется. А это отчасти призрак, сон. Сходится ли наше знание с истиной? Бог знает!.. (Да, вот Он-то, Единственный, и знает. Ибо только Ему вполне известно всё — и наша душа, и душа того, кого мы пытаемся постичь и кто сам, быть может, — да и наверняка — не знал себя вполне.) Все мы — лишь то или иное воплощение замысла Бога о нас, и не дано нам знать, наверное, как исполнено то, что Им было задумано. Очень уж высок Божественный помысл, вряд ли среди смертных хоть кому-нибудь, кроме Его святых, удалось исполнить в жизни своё назначение…