Мир мой неуютный: Воспоминания о Юрии Кузнецове
Шрифт:
И ещё одно, вроде как мечтание.
Кузнецов, в отличие от Державина и Пушкина, не воздвиг своего «Памятника». Много чего написал, а вот этой традиции не продолжил. Пожалуй, некогда было… Впрочем, как-то обмолвился на эту тему. Правда, больше в сердцах. Случилось это аккурат в день собственного рождения — 11 февраля 2000 года. А дело в том, что, посещая свою родину — Кубань, поразился он, что землячки-то знать его не знают и не желают знать. Даже повитуха не признала! (А, то-то! — возможно, воспрянет тот писатель, что спец по народности, — я, я прав!) Ну, и Поликарпыча по-человечески проняло от такого поведения земляков-кубанцев…
И я загнул такую стать: — Эх вы, живущие без вести! Мне будет памятник стоять Вот здесь! На этом самом месте!Сгоряча поэт даже разбил оземь бутылку вина. Но… не прошло и строфы, как смирился со своим бесславием:
Ушёл я, голову склоня Под мелодические визги. Пускай Кубани на меня Плевать… Зато какие брызги!А я вот, хоть родом отнюдь не с Кубань-реки, поставил бы там памятник Кузнецову даже за одно его стихотворение «Кубанка». Я очень люблю это стихотворение, и более того скажу: оно каждым словом своим, каждым звуком — народное. А потому Юрий Кузнецов, даже если бы у него было бы только одно это стихотворение, — народный поэт.
Клубится пыль через долину. Скачи, скачи, мой верный конь. Я разгоню тоску-кручину, Летя из полымя в огонь. Гроза гремела спозаранку, А пули били наповал. Я обронил свою кубанку, Когда Кубань переплывал. Не жаль кубанки знаменитой, Не жаль подкладки голубой, А жаль молитвы, в ней зашитой Рукою матери родной. Кубань кубанку заломила. Через подкладку протекла, Нашла молитву и размыла, И в сине море повлекла. Не жаль кубанки знаменитой, Не жаль подкладки голубой, А жаль молитвы позабытой, Молитвы родины святой. Клубится пыль через долину. Скачи, скачи, мой верный конь. Я разгоню тоску-кручину, Летя из полымя в огонь.Впрочем, я увлёкся и отвлёкся от того, что хотел сказать. Оно, конечно, банально, что скажу, но что поделать? — Великим русским поэтам надо ставить памятники не только там, где они родились, но прежде всего — в Москве.
Понятное дело, от нынешних столичных властей этого не дождёшься. Они-то, бедные, думают, что Окуджава с Высоцким великие поэты. Но ведь это не так.
Будут, надеюсь, когда-нибудь в России, Москве и другие власти, и другие градоначальники — духом русские, а не только фамилией. Да и сами москвичи, не исключено, разберутся, что к чему.
А теперь, собственно, моё мечтание.
Стоит в будущей Москве, у общаги Литинститута, в скверике среди берёзок и рябин бронзовый Николай Рубцов на пьедестале. Да-да, именно там, у той общаги, откуда его время от времени всё выселяли коменданты, не пускали ночевать, именно того института, откуда его вечно выгоняли.
(Ещё бы я поставил Рубцову памятник в Ялте, куда он так и не смог поехать — отдыхать… Вон, благодарный Киев поставил же памятник Паниковскому — наверное, за то, что в Киеве Паниковский гусей не крал… Почему же Рубцова не почтить монументом в Ялте: он всё же её курортную прославил в знаменитой своей стихотворной шутке.)
А в Переделкино, среди берёз и сосен Дома творчества, я бы возвёл памятник Николаю Ивановичу Тряпкину. Там он столько лет спасался от своего московского бездомья…
Молчите, Тряпкин и Рубцов, Поэты русской резервации!..Вот и пусть молчат — в бронзе. Они своё, что Бог велел, уже сказали…
Теперь Кузнецов… Долго я перебирал в памяти московские уголки. И вот что придумал. Тверской бульвар! Где-то между Пушкиным и Есениным. Это же не простое место: где Пушкин — там сердце вечной поэтической России. Поэт — сердце народа. Кузнецов — сердце России, такое, какое Бог дал нашей державе в последние времена. Он их любил — и Пушкина и Есенина. И в Литинститут, что расположен рядом, ходил — сначала студентом, потом преподавателем… Александр Блок совсем неподалёку стоит, и его Поликарпыч любил… Хорошее, подходящее место.
А я — их всех люблю!..
1. Прощание
Народ не заметил, что умер великий поэт. А может, народа уж нашего больше и нет? Безмолвно плывут в небесах облаками стихи, Слезами-росинками плачут нездешних цветов лепестки, И Божии громы гремят в вышине неземной Над бедной, слепой и оглохшей, родной стороной. Я тихо вослед отлетевшей душе помолюсь. Отчалила в вечность она, как небесная Русь. Растаяли выдохом детским и тёплым лихие грехи, Взошли, словно звёзды, рекою надмирной стихи. Как долго им лить отрешённый до времени след Туда, где своих-то почти никого уже нет.2. Стансы
I На берегах ветхозаветной Леты Когда-то жили первые поэты. Они молились в небеса убого И слово брали для людей — у Бога… Худы, угрюмы, страстны, светлооки, Звались они по-древнему — пророки. II Мельчает время. Видно, вышли сроки. Давно исчезли вещие пророки. Кто нынче в небо молится убого? И кто теперь расслышит слово Бога? На берегах новозаветной Леты Тоскуют синеокие поэты… III Но крепок только Бог в пустынях рока — И Он порой даёт средь них пророка.3. Молитва
Я слеп, как червь, у древнего огня, Обстала темень-тьмущая меня. Мои глаза не видят ничего. — Отверзи очи сердца моего! Сними заклятья вечную печать, Чтоб книгу жизни мог я прочитать. Открой мне навсегда пресветлый свет, Где только жизнь, где смерти больше нет.Январь 2007 г. г. Алма-Ата
Геннадий Морозов. Среди смутной, рассеянной думы
Давно хотел написать Вам, выразить своё соболезнование в связи с такой неожиданной (по крайней мере, для меня) кончиной Юрия Поликарповича, нашего замечательного Юры, которого я всегда обожал и как человека и тем более как выдающегося поэта. Я всегда где только мог говорил о его замечательном даре, о его неповторимых и удивительных стихах и о его каком-то всеохватном философском и художественном феномене. Если Вы помните, Батима, Юра однажды пригласил меня к себе ночевать. Из ЦДЛ мы тогда ехали к Вам на только что полученную квартиру. Был ещё с нами Саша Медведев (где он?), и ехали с нами Вы. Юра на кухне, когда уже наступало утро, читал нам поэму «Змеи на маяке», понять которую до конца у меня не хватило мозгов, да к тому же башка раскалывалась от выпитого. Но всё равно внутренне чувствовалось, что это какая-то загадочная поэзия. Но — поэзия!
На протяжении жизни я виделся с Юрой нечасто. Однажды я приехал в Переделкино (кажется, в 87-м году) и увидел там Юру. Он занимался переводами. Вечерами иногда встречались, всегда говорили об одном — о русской поэзии и поэзии мировой. Он оригинально толковал Есенина, «поругивал» Ахматову. Мысли были удивительно просторными. Мне запомнилась эта переделкинская зима, как мы бегали на электричку, шумно дышали, толкались среди битком набитых вагонов. Знаете, Батима, я ощущал Юру, как брата (мы одногодки), он — февральский, я — сентябрьский. Так же я ощущал Шукшина и Рубцова — я был редактором его книги «Посвящение другу», Лениздат, 1984. Я там работал. Закончил я Литинститут (семинар Д. Ковалёва, а потом, после его смерти, был в семинаре В. Цыбина).
Летом прошлого года Юра прислал мне коротенькое письмо, сообщая, что подготовил мою подборку, запланировав её в № 10. Она вышла в № 11. И вдруг — такое несчастье.
Поверьте, дорогая Батима, я много месяцев был угнетён и расстроен до слёз. Многие мои друзья, знавшие Юру, были также потрясены этой катастрофой.
Теперь, когда прошло несколько месяцев с 17 ноября (вот уже 9 месяцев), я вдруг стал понимать (пришли в голову такие ассоциации), что мои стихи, подготовленные Юрой для публикации, это как бы его прощание со мной, ибо это, видимо, была одна из последних подборок, им подготовленных. Он сам назвал её: «Мелькнёт что-то светлое вдруг…» (по одной строке). Стихотворение заканчивается так:
Бродя среди этого шороха, шума, — Не будь же угрюмым, мой друг, Когда среди смутной, рассеянной думы Мелькнёт что-то светлое вдруг.Стихи написаны в 75-м году. И вот я думаю: наверное, эти стихи о Юре, это он мелькает среди «смутной и рассеянной думы». А строка «Бродя среди этого шороха, шума» — не что иное как сама наша нервная жизнь. Ужели уже тогда, в 75-м году, образ Юры запечатлелся в этих стихах? Да, видимо, это так. И он, отбирая стихи для публикации, из множества текстов выбрал и этот, и даже взял из него строчку для названия цикла.
Хочу посоветоваться с Вами: разрешите ли мне посвятить эти стихи Вашему мужу? Называются они «Слушая шелест…», имеется в виду — слушая саму жизнь. Высылаю Вам беловик этого стиха. Если дадите согласие, то я включу его в какое-нибудь издание. Поэтому если будет возможность — черкните мне. Я сейчас нахожусь не в Петербурге, а в родном Касимове, где у меня недавно скончалась мама. Для меня это горе, как обвал в моей жизни. Всегда думалось, что мама бессмертна, что она не умрёт никогда. Но вот ушла она, как и Юра, во сне.
Похоронили её на сельском погосте, в тех местах, где прошло её детство, юность… Так она завещала. Она стала готовиться к смерти, как к самому главному торжеству, ещё лет 25 назад. Приготовила смертный узел, учла всё до мелочей. Так уж положено у нас. Теперь её могилка окольцована шелестящими берёзами, липами, заброшенными полями, оврагами и заросшей пустошью.
Здесь — глубинная Россия.
В 83-м году я написал поэму «Император» (о Петре I), и в ней есть строки о Рубцове и Кузнецове. Царь из бронзового (медного всадника) превращается в живого человека. В конце поэмы идёт текст: (царь говорит):
«Это нервы должно быть, Дрянные, поганые нервы. Или это знобит меня Наступающий век двадцать первый. А двадцатый, увы, одряхлел, он уже на угасе, Зато сколько поэтов толчётся на русском Парнасе! Неплохие ребята, калёные в жизненном тигле… Храбрецы и певцы. Вы недаром в России возникли. А Рубцов на прощанье оставил стране завещанье…»(и т. д.),
а вот о Юре:
«Как нагрянули, ух! И к вершине, где властвует Слово,(имеется в виду Олимп)
Только там уж давно вторит эхо строфе Кузнецова. В ней — порыв вихревой… Сердцу — знобко и жарко. За таких молодцов пьют до дна мою царскую чарку. Сам я выпить готов! Разнуздайте коня, отпустите…»(и т. д.)
Строка: «Как нагрянули, ух!». Имеются в виду супротивники Юрия, пытающиеся занять вершину Олимпа, а там уже давно «Вторит эхо строфе Кузнецова». Он уже давно там, покорив вершину.
Конечно, дорогая Батима, со временем я напишу о Юре, надо только найти в рукописных развалах кое-какие записи наших бесед, разговоров и споров.
В моей жизни свой трепетный свет оставили два Юрия — Селезнёв и Кузнецов. Оба стоят перед моим внутренним взором — выдающиеся творцы и неувядаемые личности. Они со мной навсегда — и в их книгах, и в моей памяти.
Когда я узнал об утрате Юрия Поликарповича, то звонил, просил прислать мне журнал с некрологом. Редакция прислала мне 2 экз. И ещё я написал Станиславу Юрьевичу письмо-соболезнование.
Если будет готовиться сборник воспоминаний, то сообщите, пожалуйста, я пришлю стихи и прозаические тексты. Если это будет необходимо, конечно.
Последний раз я виделся с Юрой в Петербурге на Пленуме Союза писателей, в зале, где нас принимал губернатор Владимир Яковлев. Потом были в Невской лавре. Более всего я поразился запечатлённой скорби на лице Юры, его как бы отстранённости, замкнутости и глубокого ухода в себя, им владела неразрывная интеллектуальная концентрация своих мыслей и размышлений, поэтому из-за пленумовской суеты он как бы выпал и был только с самим собой.
Но я был тепло им встречен, мы немного поговорили, пожали руки друг другу… И вот — последний прощальный привет от него — публикация цикла стихов. Вечная ему Память, Царствие Небесное! Да будет ему земля пухом. Я ходил в церковь, ставил поминальные свечи. И с горечью в душе живу сейчас: жалко маму и жалко Юрия.
Держитесь, Батима. Я разделяю с Вами Ваше большое горе. Молюсь за Юру.
Ваш Геннадий Морозов
* * *
Слушая шелест…
Юрию Кузнецову
Такое бывает в душе состоянье — Задумчив становишься, тих. И слушаешь чутко берёз трепетанье, Идя по тропе среди них. И воздух вдыхая прохладный, с горчинкой, Подумаешь: как же он чист! А тронешь ладонью сырую осинку — На кепку спланирует лист. Ты будешь идти по земле еле-еле, Качая плечами слегка, Качать будут лапами тёмные ели, Качаться, блестеть облака. И слушая шелест и шорохи листьев, Шуршание жёлтых осок, — Почувствуешь вдруг, что под ветреной высью, Как молод ты и… одинок. Бродя среди этого шороха, шума — Не будь же угрюмым, мой друг, Когда среди смутной, рассеянной думы Мелькнёт что-то светлое вдруг…
Сергей Небольсин. Юрий Кузнецов — мыслитель
Среди поэтов — то есть людей, которые образами делают не что иное, как мыслят — Юрий Кузнецов вдвойне поэт и вдвойне мыслитель.
Серебристая трещина мысли — его слова. Они и в пользу мысли вообще, и в пользу мысли тонкой, и в пользу мысли как тревоги. Мысль — и знак невидимо-тонкого разлома, и какой-то целебный припой, залечивающий надтреснутое. Для расколотого или надломленного это и мёртвая, и живая вода.