Мир Ванты Ху
Шрифт:
Рассказчик расположился в кресле у журнального столика. Сценарист вскипятил воду в походном электрочайнике, заварил в гранёных стаканах японскую сенчу 18 . Он был любитель зелёных чаев.
– С чего ж начать? Вернее, продолжить. Если вам действительно интересно, – прогудел Плещеев как бы нерешительно, впрочем, уже был совершенно уверен, приезжий «писатель для кино» проглотит с удовольствием и благодарностью любую, самую фантастическую историю.
– Мне очень интересно. Приехали снимать кино. Хочу задержаться после съёмок, проникнуться местной экзотикой. Бывал ранее в Хантах, Сургуте, Когалыме. Документальный фильм прилетали снимать в начале восьмидесятых. Художественный снимали в 1988 году. Фильм «Абориген» с Владом Галкиным в главной роли. Не видели?
18
Китайский листовой чай – сенча, глубокой пропарки. Один из самых популярных зелёных чаев Японии и Китая. С японского «сенча» переводится как «обжареный чай».
– Нет. В кино не хожу. Не с кем. Телевизор – только новости. Буровая всю жизнь съедает. Между вахтами – учёба. На историческом, заочном универа. Собираюсь стать археологом, как и отец… Жизнь моя коротка, двадцать восемь годков, но приключений нахватался, – как бы нехотя, повторно «разгонялся» для рассказа Егор. Чувствовалось, помбуру 19 захотелось выговориться перед приезжим, чей заинтересованный взгляд он поймал в начале общих посиделок. Ожидал в ответ от собеседника самую малость: одобрительных или недоверчивых покачиваний головой, восторженных, ироничных, саркастичных замечаний, возгласов и – ничего более. Только не безразличия. Егор хотел поддержать и свой протухающий интерес к продолжению собственных дневниковых записей.
19
Помощник бурового мастера.
– Знаете, на буровой с годами тупеешь, отекаешь мозгом, – признался рассказчик. – Устаёшь дико. Сидишь, бывало, заспиртованной грушей в бытовке после смены и не воспринимаешь чужих, ненужных слов, наставлений, нареканий начальства, пустопорожних бесед, приколов коллег. Отдыхаешь. А сутками пашешь, пашешь, пашешь. В мороз, жару, ливень. Зарабатываешь. Деньги, деньги, деньги! Тратишь, тратишь, тратишь. Вроде живёшь материально неплохо. Но время исчезает вместе с деньгами и здоровьем, тает незаметно. Безследно. И уже маячит впереди мутный барьер забвения и небытия…
Совсем непростой буровик и работяга, каковым он пытался прикинуться при первой встрече, Егор Плещеев выказал образованность, грамотность, начитанность, примолк, смутившись высокопарной фразы.
– Мозг в однообразной, отупляющей работе застывает. Через пару лет, кажется, не смогу серую свою массу разбередить. Числюсь среди своих чужаком, словоблудом, массовиком-затейником, клоуном. Но, как понимаете, незатейливая болтовня, беседа – приём разминки, оживляж мозговых извилин.
– Сам болтуном стал отменным, – признался Сценарист. – Собеседника не расшевелишь молчанием.
– Вот-вот, – добродушно улыбнулся Егор. – Мне хочется отдачи. Во взгляде, в интересном споре, в живой беседе. В оценке моих бредней другими.
– Вы упомянули об отце, – напомнил Сценарист.
– Да-да. Отец по профессии был археологом, но интересовался многим. Всем. Архивариус он знатный был, собиратель… всего самого необычного. Эрудит. Мог ответить на любой… практически, на любой вопрос. С советских времён, когда замалчивали подобную информацию, собирал свидетельства очевидцев о самых странных земных, небесных явлениях в нашем крае, об аномальных зонах, об НЛО. О многом подобном. Раскладывал по отдельным папкам вырезки из газет, журналов.
В детстве мне запомнился его рассказ о встрече во время войны американца на «Мустанге» 20 с «летающей тарелкой», которую пилот принял за летательный аппарат фашистов. Отец перевёл статью с польского языка. Под впечатлением приукрашенного пересказа отца я срисовал, скопировал журнальную иллюстрацию, хвастал перед школьными друзьями, откровенно врал, что именно мой дед воевал, летал на американском истребителе и встретил инопланетную тарелку в небе. Часть этой фантазии была правдой.
20
Американский истребитель Р-51 «Мустанг». Во время Второй мировой войны были поставки самолетов в СССР.
Дед по матери во время войны был лётчиком -испытателем, погиб на «Мустанге» при странных обстоятельствах, схожих со встречей с неопознанным летательным объектом. Все наши с отцом жалкие попытки выяснить подробности гибели деда ничего не принесли. Из архива НИИ ВВС приходили отписки, уведомления, сообщали: «Запрашиваемые материалы представляют государственную тайну».
Вскоре поступил «сигнал» от неких «ответственных лиц» из Москвы о «слишком» любопытном археологе. Отца вызвали в комитет партии Сургута, «проработали» на «партактиве», настоятельно посоветовали не заниматься чепухой. Разъяснили: на дворе не 37-й год, но угодить в тюрьму за «шпионскую деятельность» можно запросто, уехать далеко и засесть надолго. В квартиру к нам в тот же вечер нагрянули люди в штатском с ордером на обыск, вытряхнули ящики даже с бельём, разворошили семейные архивы. Изъяли все документы, вырезки из газет, записи отца, связанные с аномальными и необычными явлениями в крае. В то время мне было лет пять-шесть, точно не помню. Прятался от страшных взрослых в ванной комнатке. Залёг одетым в ванну, завалил себя грязным бельём, трусливо притаился. Думал, пришли нас… пристрелить.
Меня впечатлили, надолго засели в детскую память рассказы отца о сталинских репрессиях, злобных чекистах, кто расстрелял нашего прадеда по отцовской линии. Заодно убили и прабабушку, «белогвардейскую подстилку». Она не отреклась, до конца цеплялась за мужа, «недобитка» и «белую сволочь».
Мальчишкой, в пятнадцать лет, прадед получил бронзовый Георгиевский крест за храбрость. В семнадцать воевал унтер-офицером в армии генерала Врангеля в Крыму, но бежать от «красного террора» не смог по болезни. Схватил туберкулёз. Вынужден был остаться в Керчи, когда уходили последние переполненные суда с беженцами. Прадед вернулся на малую родину в Сибирь, где его арестовали, отвезли в Новосибирск и расстреляли без суда и следствия в подвалах местного ЧК.
«Настигла кровавая рука возмездия пролетариата», – написали о моём прадедушке в местной газетёнке «Колхозник» 21 за 1937 год. Деду по отцу тогда не исполнилось и пяти лет. Остался сиротой. Выживал с трудом. Отец родился после войны. Сохранил дедовские вырезки из «Колхозника» с гневными статьями о расстрелянных, посаженных, сосланных на каторгу «подлецах, предателях, изменниках Родины». Пока не изъяли при обыске все материалы нынешние потомки чекистов.
«Кровавая рука пролетариата» жуткими видениями преследовала меня в ужасных снах всю мою детскую, интернатскую жизнь, особенно, когда валялся в изоляторе с температурой, болел гриппом. Отец не пожалел психику ребёнка, воспитывал мужество и стойкость, в диких подробностях описывал ужасы репрессий ни в чём не повинных людей. Больше делиться было не с кем. Мы оставались на свете вдвоём. Мать и жена от нас сбежала.
21
В октябре 1934 года вышел первый номер сургутской районной газеты «Колхозник» (позже «Сургутская трибуна»).
После обыска отцу объявил строгий выговор «с занесением» по партийной линии, но в покое оставили.
Через несколько лет он бесследно исчез в экспедиции в районе падения Тунгусского метеорита. Геолог Витя Крамаренко, кто последним видел отца, заметил яркую вспышку, будто газовый факел низвергся с небес.
«Тучи резануло струей газосварки», – рассказал мне дядя Витя при встрече в интернате Ханты-Мансийска. Сколько мне было? Лет девять. Я представил, нарисовал акварелькой, как злобный великан в маске с чёрным стеклом разрезал газосваркой толстую покрышку грозовых туч, как вскрывал панцирь небесной черепахи.
«Ну, ты фантазёр, Егорка! Художником будешь. Или писателем-фантастом», – пошутил в следующий приезд дядя Витя, приобнял за плечи, почти как отец. У меня по щекам покатились слёзы. Понял в тот момент: остался круглым сиротой. Отец больше никогда меня так не обнимет.
Успокаивать суровый геолог меня не стал. Наоборот, отругал: «Хорош рыдать! Не баба! Мужик… если он настоящий мужик, даже в девять лет, не должен развозить сопли, должен молча принимать все жизненные испытания, беды, несчастья».