Чтение онлайн

Навязанную нам «кризисную деструкцию» сознания попытаемся преодолеть в процессе формулирования разумной теории Всего, в том числе посредством использования разумного метода «не наступать на чужие грабли».

Для этого рассмотрим наиболее показательные примеры потенциально опасных «граблей» в современной науке, религии и философии, а также постараемся ответить на вопрос, почему эти «грабли» появились в принципе.

Сайентизм/сциентизм (от англ. science и лат. scientia – наука, знание) как деструктивная мировоззренческая позиция значительной части ученого мира и общества характеризуется тем, что абсолютизирует роль науки и научного (точнее, естественнонаучного) знания в социокультурном процессе и познании реальности, ставит задачу уподобить социальные (гуманитарные) науки по методам и теоретическому обоснованию естественным наукам, в частности, физике и математике и категорически игнорирует метафизику, её знания и методы познания.

Показательно при этом, что безграничная вера в науку вполне уживаются с неприятием любой другой веры, в частности религиозной. Этот двойной стандарт и непоследовательность отчетливо прослеживаются на условном примере выбора методологии создания теории Всего, который демонстрирует определенную несостоятельность науки.

Так, казалось бы, для каждого думающего человека очевидно, что любая теория должна быть проверяемой на практике и любой эксперимент – воспроизводимым. Но как быть, если теория (в нашем случае – теория Всего) включает постулаты, которые невозможно проверить физическим опытом, нельзя экспериментально воспроизвести в силу их вселенской пространственно-временной масштабности и можно опровергнуть только логически?

Из трех теоретически возможных вариантов создать такую теорию – а) посредством подмены эксперимента через уменьшение его масштабности, чтобы затем опосредованно с помощью математических расчетов экстраполировать результаты на реальный масштаб и принять эти результаты на веру; б) на основе религиозного знания, принятого на веру; в) в рамках реального эксперимента на основе результата, полученного посредством логического осмысления физических и метафизических знаний, а также применения научных и иных методов, и принятого на веру – одержимая манией горделивого сайентизма наука, не раздумывая, выбирает первый. На что религия (как справедливо отмечают некоторые исследователи), будучи сторонницей второго варианта вправе заявить: «Нас уводят за пределы возможного эксперимента и пытаются с помощью чистой математики раз и навсегда объяснить устройство Вселенной», тогда как «объяснение у нас уже есть – это Священное Писание, которое объясняет не только физическое, но и духовное устройство, причём всего Мироздания, что более важно для человека и не в пример утешительнее, чем теория суперструн».

К сожалению, сайентизм не дает ответа на следующий принципиальный вопрос, адресованный современной науке: «В какой степени её теории, иногда очень многоярусные, как в случае тех же суперструн и множественных вселенных, соответствуют реальности, если они так же не поддаются экспериментальной проверке, как и религиозные теории?»

Впрочем, сайентизм не дает ответа и на базовый мировоззренческий вопрос: какова адекватная картина мира, способная выявить причину происхождения Всего сущего во Вселенной и возникновения в ней разумной жизни, а также объяснить, что есть человек и в чём смысл его существования?

Категорически отвергнув религиозный креационизм как идею «шестидневного сотворения мира Богом», сайентистски настроенная наука, что называется, «с водой выплеснула ребенка». Обойдя вниманием идею «творческой эволюции», она сосредоточилась на ничем не доказанной и многое не объясняющей идее «случайного и самопроизвольного» эволюционизма. Тем самым лишила себя возможности разумно осмыслить креационную идею так, чтобы непротиворечивая религиозная картина мира соответствовала достоверным научным данным.

Между тем, сторонник эволюционного развития и создатель теории естественного отбора в природе Чарльз Дарвин, переживая сомнения, которые наполняли его в последние годы жизни, говорил: «Может ли разум человека, происшедшего, как я полагал, от низшего животного, внушать доверие, если этот разум вовлекает нас в такие большие переживания?» [8] А переживать было за что, ибо предсказанный им в книге «Происхождение видов путем естественного отбора» [9] прогноз о том, что «число промежуточных разновидностей, существовавших в прошлом, должно быть поистине огромным» не сбылся. Дарвин вынужден был констатировать: «Геология не обнаруживает с несомненностью ни одной из таких четко постепенных цепочек. И это, пожалуй, – самое очевидное и самое серьезное возражение, которое может быть выдвинуто против данной теории» [10] .

Сомнения своего учителя объяснил один из последователей Дарвина Давид Лак: «Наука стоит перед опасностью уничтожения своего собственного основания. Ученый должен доверять выводам своей собственной логики. Следовательно, он не может принять теорию, что человеческий разум произошел в результате естественного отбора. Если бы это было так, тогда выводы нашего разума должны полагаться не на Истину, как она есть, а на продукт естественного отбора. Этот вывод делает все научные теории, включая теорию естественного отбора, – ненадежными» [11] .

Увы, ненадежной получается теория Всего, зацикленная исключительно на так называемой научной идее «случайно-спонтанного эволюционного развития Вселенной», ибо такое «развитие», в соответствии с научными же критериями, является настолько маловероятным, что может быть определено как невозможное.

Современная философия, стремясь к обретению статуса «науки» в рамках волюнтаристски установленных критериев «научности», отказывается разумно сформулировать свою исследовательскую задачу и цель познания как поиск истины. Она не считает необходимым осознать реальность как Всё, т. е. так, чтобы убедительно и непротиворечиво объяснить мир в целом, определить смысл разумной жизни, дать четкие и однозначные ответы на вопросы, определяющие предназначение человека и человечества в этом Всём.

Так, в исследовательском труде «История западной философии» английский философ Бертран Рассел приводит наиболее показательные философские вопросы, среди которых, увы, нет вопроса обо Всём: «Разделен ли мир на дух и материю, а если да, то что такое дух и что такое материя? Подчинен ли дух материи или он обладает независимыми способностями? Развивается ли вселенная по направлению к некоторой цели? Если же существует образ жизни, который является возвышенным, то в чем он состоит, и как мы его можем достичь?» [12] Показательно, что он называет их «вечными вопросами философии», т. е., по сути, констатирует неспособность философской науки хоть когда-нибудь дать на них четкие и однозначные ответы.

Наиболее близко к теме Всего (правда, с противоположной стороны – со стороны Ничто) подошел один из виднейших мыслителей XX века Мартин Хайдеггер, который критическим образом характеризует философию: «Философия всегда несвоевременна. Это чудачество… Её изначальная задача – делать вещи более трудными, более сложными» [13] .

В книге «Время и бытие» он не без горькой иронии описывает по существу «застойное» состояние философской мысли, перманентно требующей толчка для своего развития в виде осмысления Всего сущего: «Философия приходит в движение только благодаря своеобразному скачку…, чтобы в своих взлетах она постоянно возвращалась к основному вопросу метафизики, самим Ничто вынужденному: почему есть Сущее, а не наоборот, Ничто?» [14]