Чтение онлайн

Чешская колония в России ожидала освобождения народа от царя: принимая во внимание политическое образование нашей русской колонии, это становится вполне понятным, тем более что царь лично относился к нашим вполне прилично. В самом начале войны, 20 августа, он принял чешскую депутацию. Я уже упомянул о тех надеждах, которые возбудила царская аудиенция и у нас на родине. Немного позднее, 17 сентября 1914 г., царь принял снова чешскую депутацию и высказал свой интерес к Словакии, потребовав о ней особый меморандум. В 1915 г. он послал нашим легионерам во Франции ордена. В 1916 г. он говорил о чешском вопросе со Штефаником, которого в русских военных кругах и при дворе весьма усиленно поддерживал генерал Жанен; в июне царь дал согласие на освобождение славянских военнопленных, а в декабре снова принял чешскую депутацию.

Итак, царь лично вел себя весьма хорошо, но тем более выступает и в этом случае разница между царем и царизмом. Конечно, выступления царя неответственны, но наши соотечественники в России пьянели от каждого заявления, в котором говорилось о славянских братьях; я высказал уже в самом начале свое мнение и обратил внимание на то, что официальная Россия под славянами подразумевает главным образом православных.

Россия и особенно царь, правда, с самого начала стали за Сербию, но в пользу Сербии говорили и остальные державы, никто не хотел допустить, чтобы Вена наложила свою руку на независимость Сербии. С «карательной экспедицией» Россия так же бы согласилась, как и Англия.

Наши русские земляки ссылались особенно на аудиенцию 17 сентября 1914 г.; но тот, кто прочтет внимательнее сообщение о ней, будет разочарован именно этой аудиенцией. От политических детей может отделаться словами особенно политический ребенок, каким был царь; он проявил интерес, но решительно ничего не обещал. Депутация указала ему на карте территорию будущего государства, в которое входила и Вена, и Верхняя Австрия, царь против этой фантазии не протестовал и закончил все словами: «Благодарю вас, господа, за информацию. Надеюсь, что Бог нам поможет и Ваше желание будет осуществлено». Я также верю в Бога, но не в бога распутинского – в соответствии с этим все и вышло.

Царь, как известно, слышал при дворе своего отца разные вещи о славянах и интересовался, как говорят, особенно лужичанами; но у него не было всеславянского плана, не имели его и его министры. Иначе бы он не назначил министром иностранных дел такого человека, как Штюрмер, о котором знал, что он германофил. Царь в марте 1916 г. также соглашался с бароном Розеном, известным своим антиславянством и германофильской программой, в том, что Россия и союзники должны как можно скорее заключить мир (если возможно, под руководством Соединенных Штатов).

Я уже приводил краткое содержание речи Сазонова в Думе (8 августа 1914 г.). Я знал прошлое и взгляды Сазонова, которого царь отстранил потому, что он был представлен ему, как либерал. Он, конечно, не был согласен с распутиновщиной и вообще был весьма приличным человеком, но и у него не было положительного славянского и чешского плана войны. Сазонов, об этом мы знали на Западе, был против войны и особенно старался избежать конфликта с Германией, а уже потому у него не было такого славянского плана, какой ему наши люди наивно приписывали. Сазонов, совершенно так же, как и другие высокопоставленные чиновники, говоря о славянах, думал прежде всего о православных. Я приводил его выступление в Думе в начале войны. Это также ясно видно и из того разговора, который имела с ним упомянутая другая депутация, принятая 15 сентября, которой наши придавали также большое значение. Сазонов расспрашивал, как представляют себе чехи отношение православной династии к католическому народу, и высказал при этом свои сомнения; депутация ссылалась на нашу чешскую терпимость! Сазонов высказался, как гласит сообщение, весьма дружественно о нашем народе и в конце также обратился к Богу: «Если Господь пошлет решительную победу русскому оружию, то восстановление вполне самостоятельного королевства будет вполне совпадать с планами русского правительства, об этом вопросе уже думали до начала войны, и все принципиально было решено вполне положительно для чехов». Я цитирую сообщение со слов депутатов; каждый видит, как осторожно и неответственно говорил Сазонов. Я его в этом не обвиняю; как русский и как ответственный министр, он на это имел право и даже обязанность; мне важно лишь то, чтобы мы избавились от славянофильских и руссфильских иллюзий. Интерес Сазонова к православным совпадает с тем, что было сказано об Извольском. Палеолог в своих воспоминаниях о царской России рассказывает, что 1 января 1915 г. он предлагал Сазонову, чтобы союзники привлекли к себе Австро-Венгрию и направили ее против Германии; Австрия, по всей вероятности, уступила бы России Галицию, Сербии – Боснию-Герцеговину, и этим бы дело и закончилось. На это Сазонов спросил французского дипломата, что же будет с чехами и хорватами. Палеолог ответил, что для Франции чешский и югославянский вопросы являются второстепенными, будет вполне достаточно, если чехам и хорватам будет дана широкая автономия. Сазонов, по словам Палеолога, казалось, был поколеблен этой аргументацией и считал, что план заслуживает, чтобы над ним подумали. Если Палеолог правильно рисует всю сцену, то тогда, по моему мнению, у Сазонова в первой половине войны не было целостного славянского плана: если бы он у него был, то он не мог не выступить со своими аргументами против рассуждений французского дипломата. (Обратите внимание, что Сазонов говорит лишь о чехах и хорватах, а отнюдь не о землях, принадлежащих им.)

Что касается славянской программы официальной России, то можно наблюдать, что по мере развития войны и поражений Россия в своих заявлениях о славянах становилась все более и более сдержанной. Я приводил различные заявления начала войны. В Думе 29 мая 1916 г. Сазонов еще вспомнил «славянских братьев», но говорил лишь об их будущей организации, обещая полякам самую широкую автономию. Зато Трепов, говоря немного позднее, в декабре 1916 г., о целях войны, о славянах уже не упоминал; а царь в приказе армии и флоту повторяет за Треповым, что целью войны является Царьград и свободная Польша, однако неразлучно соединенная с Россией; так говорил Трепов, а перед ним Штюрмер.

Настоящую программу войны мы видим ясно в тайных договорах, в которых Россия раскрыла свои личные стремления. Самым важным, во-первых, является тайный договор с Францией и Англией (летом 1915 г.), главное требование которого – Царьград; договор весьма важный, если еще принять во внимание Англию. Другой договор (временный) – соглашение Думерга с Покровским от 12 февраля 1917 г.: Франция имеет право определить свои границы на Рейне, Россия на своем западе. В зависимости от положения, и особенно от тайного договора с Румынией (сентябрь 1916 г.), которой была обещана Буковина (вся и с русинами), Трансильвания и Банат, Россия, в согласии со своей польской программой, распространила бы свои западные границы на Галицию, Познань, а быть может, и на часть прусской Силезии. Поскольку я мог узнать, подробности этой переделки границ не были точнее определены.

В некоторых официальных славянофильских русских кружках уже ранее подумывали о том, чтобы забрать Словакию, по крайней мере восточную и среднюю, не сообразуясь с Чехией; эта Чехия (Моравию некоторые эти «славянофилы» миловали) должна быть оставлена Западу. Об этом плане вспоминали иногда и наши (словаки), в особенности при наступлении русских зимой 1914 г., а потом при наступлении Брусилова летом 1916 г.

У царской России, как уже было сказано, не было продуманной всеславянской программы; наоборот, официальная Россия была антиславянской тем, что хотела, не соображаясь с отдельными славянскими народами, а лишь всецело в зависимости от своих стратегических планов округлить свою державу, а главное – попасть в Константинополь. То, что при этом она приносила в жертву значительные части славянских народов, происходило не по злой воле, а скорее по слабости и неспособности.

О том, как Россия понимала славянский вопрос, можно судить по генералу Алексееву. У меня с ним был разговор (вернее, спор) о мировом положении и о России. Человек осторожный, критический, со взглядами хотя и консервативными и узкорусскими, он все же не боялся бы пожертвовать и царем для спасения России. Очень скоро и один из первых он увидел (в 1915 г.), что русская армия не может справиться с немцами; поэтому в то время, когда я с ним познакомился, какой-либо настоящей славянской программы он и не мог иметь. На наших земляков в России он смотрел довольно критически, и путаница в Петрограде ему не нравилась. О Европе, а особенно о нас и австро-венгерских народах у него было неясное представление. В начале войны он представлял себе, что Австро-Венгрию можно разделить на государства, которые служили бы России; Чехия должна была распространиться к Адриатическому морю до Триеста и Фиуме и, таким образом, забрать значительную часть немецкой Австрии (с Веной!), но лишь малую часть Словакии, до Кошиц, зато очень много венгров. Таким образом, по этому русскому плану, чешское государство имело бы нечешское большинство! Сербия должна была растянуться до России, причем на севере к самому Ужгороду! Царь ведь обещал помочь Сербии, а потому Сербия должна была иметь общие границы с Россией – на севере! При этом с венграми не считались, несмотря на то что в начале войны и Алексеев весьма считался с венграми и с тем, что они отделятся от Австрии; в таком случае ради них безжалостно пожертвовали бы братьями-славянами.

У русских давно была возможность и обязанность делать славянскую политику по отношению к полякам и малороссам: история этой политики является печальной главой русской истории и доказательством, насколько Россия была неславянская.

Царская Россия была не славянской, но византийской, была испорчена упадочной Византией. Что касается специально нас, чехов, то Петроград боялся нашего либерализма и католицизма. Я узнал в Министерстве иностранных дел (было там несколько приличных и честных людей), что о нас начали подробно говорить лишь тогда, когда нас начали признавать Париж и Лондон. Я уже обратил внимание на то, что прием мой Брианом произвел на русскую дипломатию впечатление; то же было и в Петрограде, как мне сообщили. Мои рассуждения против немецкого плана «Берлин – Багдад» привлекли в Петрограде внимание, но Петрограду не нравилось, что я стал в Лондоне профессором, в этом видели умысел Англии овладеть нашим освободительным движением. В Петрограде также ходили слухи, что я работаю в Лондоне в пользу английского принца как будущего короля. Таким образом, Лондон, а также Париж обратили внимание царской России на наше революционное движение и на весь наш вопрос; а Чехия стала для Петрограда важна как барьер против немецкого напора на Балканы и на Восток вообще; из этих соображений возникла осенью 1916 г. политика, окончившаяся созданием правительственного Народного совета Дюриха.

Я уже касался несколько раз депутата Супило и его поездки в Россию; сейчас я хочу это описать подробнее по сообщениям самого Супилы.

В январе 1915 г. Супило покинул Лондон и поехал через Рим в Ниш (там было сербское правительство), чтобы посоветоваться с Пашичем. Из Ниша он отправился через Южную Россию в Петроград, дабы привлечь Сазонова и вообще Россию и настроить их против планов, о которых уже тогда шептали и которые осуществились в Лондонском договоре с Италией. Супило был в Петрограде в конце марта; в Женеве (в начале июня) он мне передал обширное сообщение о своем пребывании в России.