Чтение онлайн

Он убедился, что официальная Россия совершенно не понимает славянского вопроса и помнит о сербах лишь как о православных. Сазонов, например, доказывал ему, что Спалато совершенно итальянский город; он также различал Далмацию православную и католическую, причем полагал, что православные (сербы) находятся на юге; он, по словам Супило, был очень удивлен, когда последний сказал ему, что православные находятся по преимуществу в средней Далмации, т. е. в той части, которую Россия уступала Италии. Этим как раз Сазонов и выдал ему существование договора с Италией; в связи с этим Сазонов ему сказал, что югославяне получат воображаемый православный юг и Спалато; по тому, как Сазонов выдвигал Спалато, Супило догадался, что Северная Далмация по планам не должна принадлежать югославянам, и прямо поставил вопрос, что будет с городом Себенико? В свою очередь, русский министр иностранных дел решил, что, значит, Супило известно о союзнических планах относительно Италии, и рассказал дальнейшие подробности. Таким образом, Супило узнал о Лондонском договоре до его возникновения; он сейчас же протелеграфировал о положении вещей Пашичу и Трумбичу, а в Париж послал Делькаллэ обширный меморандум.

Супило интересовал не только размер территориальных концессий, даваемых Италии, но и то, будут ли югославяне соединены или же и в дальнейшем будущем они останутся разделенными на три части (Сербия – Хорватия – Черногория). Лондонский договор, в этом не может быть сомнения, был направлен против единения югославянских земель и склонялся скорее к великосербской программе. На Западе поговаривали, что Сазонов был очень давно настроен против Италии; иные утверждали, что он был против нее настроен лишь постольку, поскольку ему не хотелось, чтобы Италии досталась Южная Далмация, которую он по ошибке считал православной. Эти вопросы не выяснены достаточно еще до сих пор.

Супило был и у Николая Николаевича. Его рассказ о длинном разговоре с русским генералиссимусом и его приближенными давал ужасную картину политической наивности русских руководящих лиц и их невежества не только в области славянского вопроса.

Супило был прав; но я не был согласен с его взволнованной тактикой, благодаря которой он настроил Петроград не только против себя, но и против всех хорватов, а также обострил еще больше споры между хорватами и сербами. Супило не понял, что Россия очутилась в тяжелом положении вследствие нанесенных ей поражений и что союз с Италией она, вместе с остальными союзниками, заключила по необходимости; нужно было считаться также и с тем, что сербская династия и иностранная политика были ориентированы консервативно, за царя. После заключения Лондонского договора Пашич хотел сам ехать в Петроград, но Сазонов не счел это своевременным и нужным.

Из всего царского славянофильства не осуществилось ничего, кроме того, что Петербург стал Петроградом. Я уже говорил, что официальному Петрограду я очень скоро изложил нашу национальную и славянскую программу, повторял я это довольно часто; я предполагаю, что об этом докладывали также лондонский и парижский послы. И тем не менее послы в Париже, Лондоне и Риме не получали о нас никаких политических инструкций; мне известно лишь об обмене несколькими неважными письмами между Петроградом и заграничными учреждениями. Нет ни одного действия царского правительства, которое равнялось бы выступлению Бриана или программному заявлению президента Вильсона: это первое программное заявление союзников о нашем освобождении не было – как мы могли бы ожидать – сделано по русской инициативе или благодаря русскому старанию, а благодаря пониманию и помощи западных союзников и прежде всего Франции (Извольский заявление просто подписал). Да ведь, наконец, наиболее яркой иллюстрацией царского славянофильства может служить история нашей армии.

Как и все остальные колонии, так же и наши русские колонии высказались уже в начале войны за свободу и независимость народа и начали стараться создать войско из русских, чехов и словаков. Эти выступления чешских колоний были всюду инстинктивны и были логическим последствием нашей национальной программы. После парижской колонии, которая выступила первой, московские чехи подали (4 августа) правительству проект чехословацких легионов; это было еще накануне объявления Австрией войны России. В конце августа чехословацкие легионы начали образовываться, а в конце октября Дружина – это название утвердилось за русскими легионами – выступила на фронт.

Дружина была разрешена властями русским чехам как русским, гражданам и как часть русской армии; но когда в Дружину начали записываться пленные, то стало ясно политическое неравенство между дружинниками – русскими гражданами и нашими, пришедшими из дому. Многие русские офицеры были против нерусских граждан; но после преодоления всех трудностей, которые чинили русские учреждения, был разрешен набор среди «надежных» пленных, которые в скором времени составили большинство (так называемые новодружинники – это было название пленных, вступивших в Дружину у Тарнова в 1915 г.; вступивших позднее так уже не называли). Русское правительство требовало, чтобы пленные перешли в русское подданство и чтобы по крайней мере треть офицеров была русская.

Правительство хотело создать из наших надежное русское войско; помимо этого, уже в самом начале русские военные учреждения и особенно Генеральный штаб определили Дружине не военную, а политическую задачу: при оккупации Австрии Дружина должна была быть сборищем пропагандистов, облегчающих среди населения оккупацию русским. Невоенный характер Дружины был уже официально подтвержден тем, что в Дружине не требовалась такая дисциплина, как в армии; для нее, говорилось, требуется лишь настолько дисциплины, насколько нужно, чтобы она могла в порядке дойти до места своей пропаганды.

Развитие событий привело к тому, что Дружину начали употреблять в целях шпионажа; ловкость, интеллигентность и знание языков наших солдат этому способствовали. Дружинники, несмотря на сопротивление военных учреждений и многих русских офицеров, добились симпатии Радко-Дмитриева, Брусилова и других командиров и закрепили за собою разведочную службу. Конечно, благодаря этому Дружина была разбросана по всему протяжению фронта и не могла быть применена как целое.

Я не буду здесь рисовать всех несчастий наших чешских солдат, всех притеснений и разочарований, как с русской, так и с чешской стороны, – но они выдержали и не растратили ни своего славянского чувства, ни симпатий к русским, к русскому солдату-мужику прежде всего. На русских офицеров они скоро начали смотреть скептически.

Русское правительство и военные учреждения и не желали большого чехословацкого войска; по всему было ясно, что военные учреждения не хотели иметь большой иностранной военной единицы. Несмотря на это, в январе 1916 г. Дружина превратилась в чехословацкий стрелковый полк, а в мае была разрешена бригада. Правда, все это было скорее по названию, так как количество солдат было незначительное, но все же это было начало. В это время в России уже был Штефаник и благодаря своему влиянию содействовал хотя пока и чисто формальному, но все же расширению первоначальной дружины. В октябре даже была разрешена формировка дивизии, но вскоре это разрешение было отменено.

Наша колония, скоро организовавшаяся в Союз (от 11 марта 1915 г.), заботилась с любовью и восторгом о создании Дружины; со всех сторон была видна готовность к жертвам; особенно после Зборова киевские чехи заботились всевозможным образом о раненых и больных. С любовью вспоминаю о семье Червеных; у наших солдат была прекрасная медицинская помощь в лице д-ра Бирсы, д-ра Геринга и других.

Лично я умел смотреть объективно на разницу в политических воззрениях и мог встречаться и с консервативными соотечественниками; но я не мог не видеть, что многим недоставало политического кругозора и военного понимания. Союз был организацией русской (русских граждан) и правительственной, а потому он принимал официальный взгляд на пропагандистские задачи Дружины; руководители Союза были довольны малым войском из страха, что в боях народ потеряет своих будущих граждан. Многих удовлетворял военный символизм (освящение знамени и т. д.), иные агитировали, чтобы наши переходили в православие (агитировали за православие и среди пленных, например, торжественный переход военнопленных офицеров в Муроме), вообще, вели себя крайне не по-военному. Некоторые выдумывали прямо нелепые определения того, каков и каким должен быть настоящий чешский солдат, и тому подобные забавы.

Возникли недоразумения между Петроградом и Киевом, потом в самом Киеве; здесь было основано удивительное Чехословацкое единение, которое нападало на Союз и доносило на всех, особенно же на меня и мое пресловутое западничество. Все эти жалобы и доносы, неправды и ложь направлялись по адресу военных русских учреждений и министерств; лучшие офицеры (сам генерал Алексеев) получили скоро к этому отвращение, но у многих из них, так же как и в Министерстве иностранных дел, эти сплетни нашли отзвук.