Чтение онлайн

— Я стал чужим в вашем доме, — добавил Колберн после мучительного молчания.

Она могла бы сказать ему в утешение что-нибудь ласковое, но удержалась, будучи слишком честной для этого, а может, и не нашлась. И пошла чисто женским путем, попытавшись отделаться легкой шуткой.

— Но вы ведь так нравитесь миссис Ларю.

Колберн покраснел в свой черед; он был оскорблен, и к скорби его добавилась капля гнева. Оба вздохнули свободно с приходом доктора, прервавшего эту тягостную беседу. Но почему Равенел не посвятил Колберна в то, что случилось в их доме в его отсутствие? Да просто по той причине, что, продолжая тревожиться о судьбе своей дочери и боясь потерять над ней власть, доктор все еще не считал помолвку свершившимся фактом.

До отъезда Колберна больше не произошло никаких драматических сцен. Ни он сам, ни миссис Ларю не объяснились в любви и не получили отказа. Не дождавшись двух дней до конца своего отпуска, Колберн с грустной решимостью отбыл г. Тибодо. Ничего примечательного за зиму с ним не случилось, не считая того, что вместе с полком он участвовал в наступлении Вейтцеля вверх по реке Тэш, в ходе которого северяне изгнали Мутона [96] из Кэмп-Бисленда и потопили броненосец мятежников «Коттон». В должное время Равенел получил от Колберна дышавшее воинской доблестью описание похода, которое за отсутствием места я здесь не могу привести, но которое, как объявил доктор, по лаконизму, изяществу, точности и другим классическим признакам стиля приближалось к «Запискам о Галльской войне» Юлия Цезаря. Картер заметил по этому поводу на свой практический лад, что операцию можно считать удачной, а письмо капитана Колберна могло бы служить образцом для служебного рапорта, если малость его сократить за счет поэтических вольностей.

Поскольку Колберн исчез, миссис Ларю возобновила обстрел Равенела. Если ирландец, попавший на Донкибрукскую ярмарку, [97] руководится девизом: «Как увидишь голову, бей!» — то девиз миссис Ларю на ярмарке суеты был иной: «Увидишь мужчину, лови!» Не надо думать, что доктору она делала глазки на тот же манер, что и Колберну. Методы миссис Ларю отличались разнообразием, и она очень быстро меняла их в соответствии с обстановкой, как хамелеон меняет свою окраску применительно к цвету дерева, на котором сидит. И действовала она так отнюдь не от слабости, не потому, что легко поддавалась чужому влиянию; напротив, она постоянно стремилась хитрить и господствовать и отлично знала могущество взгляда и тихого слова, когда оно сказано женщиной. До чего же умильной святошей она становилась, когда говорила с духовным лицом. С полковником Картером она была светской львицей; с доктором женщиной серьезных и здравых мыслей и даже, насколько ей удавалось, синим чулком; с Колберном — философом в юбке, ученицей Платона. Мне даже досадно, что я не могу посвятить больше места описанию характера этой столь замечательной женщины. «Если кому и удастся ее одурачить, то только ей же самой», — заметил как-то полковник, который на свой грубоватый манер разобрался в ее характере. В главных чертах разбирались в ней и Равенелы, — трудно укрыться совсем от близких людей, каждодневно тебя наблюдающих. Но ни доктор, ни Лили, увы, не могли угадать, как далеко способна зайти мадам, преследуя свои тайные цели.

Курица в смертной тревоге глядит, как высиженные ею утята бросаются в пруд; так же мучилась Лили, когда наблюдала охоту миссис Ларю на своего отца. Картер смеялся и над уловками вдовушки, и над страхами Лили. Он схватывал ситуацию не хуже, чем Лили, но не усматривал в ней никакой особой опасности. В конце концов, вдовушка не глупа, хороша собой, еще в цветущих летах и с деньгами. Но флирт не принес никаких ощутимых плодов, пока что, во всяком случае. Хотя доктор и был любезнейшим из людей и неизменно галантен с дочерьми Евы, он никогда не слыл дамским угодником. Его целиком поглощали мысли о дочери и наука; и то был надежный щит против стрел Купидона (не говоря уже о железной кольчуге пятидесятилетнего житейского опыта). Миссис Ларю почти что физически ощущала, как доктор, пусть тонко и вежливо, не дает ей к себе приблизиться или, чтобы быть еще более точным, твердо держит ее от себя на расстоянии вытянутой руки.

— Скажите, не удивляет вас, доктор, что я никогда не пыталась у вас лечиться? — спросила она у него однажды, оборачиваясь в тысячный раз из светской львицы в женщину здравых суждений.

— Признаться, не удивляет. Я не лечу своих близких; не хочу покушаться на законные гонорары моих коллег. К тому же вы никогда не хвораете.

— Слава богу, я не хвораю. Но причина не только эта. А все дело в том, — нужно ли объяснять? — что вы не женаты. Чтобы я обратилась к вам как пациентка, в доме должна появиться госпожа Равенел.

— Ага, понимаю. Чтобы мне было кому разболтать профессиональную тайну.

— Вовсе не то. Мы, женщины, не скрываем своих недугов. Вовсе не то. Просто вам нужно жениться.

Загнанный в угол, доктор продолжал улыбаться и ждал, что последует дальше.

— И я вовсе не собираюсь лечиться у вас, — продолжала миссис Ларю. — Я так здорова, что даже самой противно, Дело в том, что мне хочется изучать медицину. Как вы считаете, может женщина стать хорошим врачом?

— Великолепная мысль! — вскричал Равенел, очень довольный переменой сюжета. — Действительно, почему вам не изучить медицину? За два-три года вы освоите нашу науку и при ваших талантах станете отличным врачом. Будете специализироваться по женским болезням.

— Вы, доктор, сильны и в теории и в практике. Не согласитесь ли вы позаняться со мной?

— Эльдеркин будет лучшим учителем. Он ведь как раз по будущей вашей специальности. Для вашей же пользы мне следует отказаться.

— Я предпочла бы вас. Я готова учиться у вас даже минералогии.

Равенел призадумался. Потом рассказал ей такую историю.

— Вспоминаю один разговор, — сказал он, — между разносчиком-янки и забулдыгой фермером. Я подслушал его однажды в трактире, в Джорджии. Фермер пытался продать разносчику лошадь. Янки сказал, что лошадь ему не нужна, но он, так и быть, купит ботинки, если в придачу фермер отдаст и лошадь. Медицина — наука сложная, но минералогия вдвое сложнее.

В общем, доктор дарил не более авансов миссис Ларю, чем холодный пирог куску масла, как говорится в пословице. Он не давал ей растаять у себя на груди. А в данный момент ему вообще было не до любовной игры: он слишком был озабочен будущим Лили. Доктор наводил всевозможные справки о Картере и в то же время, любезно беседуя с ним, неустанно его наблюдал. Он узнал, к своему удивлению, что полковник, по крайней мере в последнее время, жил трезво и респектабельно. Что до его отношения к Лили, то самый суровый отец не мог бы требовать большего. Ежевечерне он являлся с визитом, и каждое утро он присылал цветы. Казалось, он обещал быть любящим и даже заботливым мужем. Постепенно доктор стал избавляться от своих предубеждений и начал свыкаться с мыслью, что Картер может составить счастье его дочери. И когда в конце января, по прошествий четырех месяцев после первой беседы, Картер снова пришел к Равенелу за долгожданным решением, он получил ответ, что доктор согласен считать его и Лили помолвленными.

— Вы знаете, я не могу дать богатства мисс Равенел, — сказал откровенно полковник. — Ей придется жить скромно.

— Не вижу в этом большого несчастья, — ответил доктор. — Я не верю, что тяга к богатству — корень всех зол, но влечение к роскоши не полезно для женщины. Никогда не сочувствовал женщинам, страдающим оттого, что они не могут бросать деньги на ветер. Я ведь тоже не в силах дать Лили никакого приданого.

— Прошу вас, ни слова об этом. Вы ей уже дали приданое. Унаследованные от вас душевные качества, сэр…

Доктор склонил голову поспешно и с искренним чувством, и полковнику не пришлось досказать свою похвалу. Мужчины не очень любят углубляться в такие вопросы, и беседа закончилась через десять минут.

Надеюсь, никто не осудит Лили за то, что она была истинно счастлива, узнав, что ее возлюбленный с честью прошел проверку. Радость ее объяснялась не только тем, что к помолвке и браку не стало больше препятствий. Она была счастлива и потому, что теперь исчезла нависшая было над ней опасность разлада с ее горячо любимым, обожаемым папой. Я оплошал, рисуя характер Лили, если не смог показать, что ее дочерние чувства были великой страстью. С самого раннего детства Лили была известна своим поклонением отцу, достигавшим масштабов религиозного культа. Семилетней девочкой она спросила как-то у матери: «Почему нашего папу не выберут президентом?» — на что эта рано ушедшая из нашего бренного мира мать и жена отвечала: «Папа наш, деточка, не любит политики». Значил ли этот ответ, что госпожа Равенел обожествляла доктора не менее, чем Лили, или она ответила так, щадя иллюзии девочки, — о том не знают, наверное, даже те, кто близко дружил с покойницей.

Теперь наконец Лили могла говорить с отцом о полковнике Картере сколько хотелось, и придется признать, что она говорила немало, в особенности потому, что привыкла во всем спрашивать мнение отца. Не следует думать, конечно, что она толковала с отцом о своей любви к Картеру и воспевала его красоту; ничего подобного не было. Но когда отец возвращался теперь с прогулки, она непременно спрашивала: «А не встретил ли ты по пути мистера Картера? А что он сказал?» Или еще она спрашивала: «Папа, скажи, мистер Картер никогда тебе не рассказывал о своей первой стычке с индейцами?» После чего непременно следовал и самый рассказ, полный потешных подробностей, о юном вестпойнтском кадете и его наивном геройстве. А бывало, она обсуждала с отцом вопрос, почему до сих пор не дают полковнику Картеру генеральской звезды, и ее волновала при том совсем не прибавка к жалованью, а несправедливость начальства к храброму офицеру.