Чтение онлайн

Полковник долго еще сидел, томимый досадой, отгоняя москитов и приканчивая бычка, который горчил все более. Наконец, решив ничего не писать и отчаявшись победить москитную армию, он выпил стакан коньяка с водой, прикрутил газовый свет, направился в спальню, стянул с себя брюки (давно уже расстегнутые на животе), задернул москитную сетку и тотчас заснул сном младенца. Солдатская жизнь приучила его крепко спать при любых обстоятельствах.

В сентябре была создана так называемая бригада Резерва, более известная в широких кругах как бригада Вейтцеля. В нее вошли пять пехотных полков, четыре конных эскадрона и две батареи. Она была сформирована для боевых действий, а резервной именовалась только для камуфляжа. Для прохождения боевой подготовки ее разместили в низине под Карролтоном, небольшим городком в пяти милях от Нового Орлеана. Картер сделал попытку добиться командования бригадой, но получил отказ. Вейтцель [92] не только был выше его по рангу, но считался любимцем Батлера и наиболее доверенным из его военных советников. Тогда Картер подал в отставку с должности мэра и вернулся к командованию полком, хоть ему и было противно служить под началом у офицера моложе его и уступающего ему в воинском опыте. Единственным утешением была для него мысль, что это не самое худшее: ведь и Вейтцель и он, оба равно вынуждены служить под началом у адвоката.

И Картер решительно приступил к боевой подготовке: гонял, муштровал и жучил своих людей. Его воскресные смотры были сущим мучением для всех и продолжались с утра до полудня. Если полковник бывал недоволен хотя бы тремя-четырьмя солдатами в роте, то вызывал к себе капитана и читал ему целую лекцию, после которой тот начинал серьезно подумывать об отставке с поста командира роты. Каждый солдат, если не был занят шагистикой или не нес караульную службу, должен был денно и нощно чистить свою амуницию, ваксить ботинки, ремни и прочее, драить пряжки и пуговицы, стирать рубахи, носки, подштанники и даже тесьму от фляжки. Батальонные учения в Десятом полку требовали от участников почти акробатической ловкости и проходили в стремительном темпе. Часовой стоял на посту по всей форме устава, или его снимали с поста и отправляли на гауптвахту. Оплошавший капрал лишался своих нашивок, Рядовой солдат, не отдавший честь офицеру или сделавший это небрежно, шел в карцер на хлеб и на воду. Бачки в ротных кухнях блестели, как серебро, и вся территория лагеря была безукоризненно чистой, насколько может вообще быть чистой земля с вытоптанной до самых корней растительностью. Картер был беспощадным, разумным, толковым тираном, но вместе с тем — благодетелем. И Десятый Баратарийский вскоре стал образцовым полком в бригаде Резерва.

У меня нет сейчас ни места, ни времени, чтобы исследовать разноречивые чувства, какие рождал у свободнорожденных янки этот неистовый деспотизм. Могу лишь сказать, что солдаты терпеть не могли полковника за то, что им приходилось бояться его; что, будучи истыми американцами, они уважали его как мастера своего дела; что они немало гордились строевой подготовкой полка, как и своей аккуратностью, навязанной им против их воли; и что, в общем и целом, они не променяли бы своего командира ни на какого другого в бригаде. Они были твердо уверены, что со своим «стариком Картером» побьют любой полк южан. Находились, конечно, такие буяны, которые не прощали полковнику, что он сажал их в колодки, и втихомолку грозились разделаться с ним на поле сражения.

— Черт меня подери, если я его не прикончу, — ворчал какой-нибудь неукротимый ирландец, — пусть только подставит мне спину, уж я покажу ему, что такое косоприцельный огонь.

Картер только презрительно хохотал, когда ему докладывали о подобных угрозах.

— Ерунда, — отвечал он. — Хотите, я расскажу, что будет делать этот храбрец под огнем противника? Будет стрелять как безумный, не глядя куда, заряжать и снова стрелять, лишь бы убить невидимку, который стреляет в него. В меня он не станет целиться, даже если я попрошу. Вы не видели этих людей под огнем, капитан Колберн. Нельзя без смеха глядеть, как они расторопны. Не успел пальнуть, заряжает опять, да с такой быстротой, что только диву даешься. Зарядил, стреляет опять, и опять в ту же точку, все равно, есть там кто или нет. И так жарит, пока не прикажешь ему перестать. Я говорю, конечно, о необстрелянных рекрутах. Ветеран зря порох не тратит, разве только поддастся панике. Запомните, капитан Колберн, не давайте людям в бою стрелять без разбора, пугать себя треском собственных выстрелов и к тому же считать при этом, что они исполняют свой долг.

За месяц с лишком, что бригада была в Карролтоне, Равенел частенько навещал капитана Колберна, а приехав, наносил визит вежливости и полковнику Картеру. Раза два или три, в торжественных случаях, он брал с собой Лили и миссис Ларю. Они приезжали обычно по железной дороге; карета была им сейчас не по средствам. Когда прибывали дамы, полковнику тотчас об этом докладывалось, и он проявлял чудеса гостеприимства. Он приглашал их в свою двойную палатку, угощал их мадерой из конфискованных погребов, а потом вызывал полковой оркестр и, поручив подполковнику командовать смотром, лично знакомил гостей с полковыми учениями. Ни Колберна, ни остальных командиров рот он и не думал звать на эти приемы. Подполковник, майор, старший хирург и полковой капеллан тоже старались по этим дням держаться подальше от своего грозного командира и его почетных гостей. Из воспитательных соображений Картер вел себя в своем волонтерском полку с преувеличенной важностью. Мисс Равенел смеялась над ним, но втайне ей импонировало, что все в полку так боятся полковника Картера. Подозреваю, что женщины любят мужчин, владеющих даром запугивать окружающих.

— Если вы так же боитесь своего генерала, как подчиненные вам офицеры боятся вас, — спросила однажды она, улыбаясь, — каков же тогда генерал?

— Хотите, я вас познакомлю, — откликнулся Картер, но обещания не выполнил. Шутка мисс Равенел задела его; мы уже знаем, что Вейтцель опередил его и в звании и в должности.

Инспектируя полк вместе с Картером, дамы с восторгом оглядывали двойные ряды раскрытых солдатских ранцев.

— Прямо как у модистки, — шутила Лили. — И как аккуратно все разложено! С безукоризненным вкусом. Смотрите, красное с синим, серое, снова красное, и еще этот черный галстук и белый платочек. Как разноцветные корешки составленных рядом книг.

— Отличные ранцы для инспекторских смотров, — заметил полковник. На самом же деле они тяжелы для солдат. В походе оттянут им плечи. Когда подойдет к делу, я выкину весь этот хлам. Солдату совсем ни к чему эти черные галстуки, старые Библии или альбомы с семейными дагерротипами.

— Вы нестерпимо практичны, — сказала Лили.

— Увы, не во всем, — вздохнув, отвечал полковник. Не сумею сказать почему, но при этих словах девушка вдруг зарделась.

Разумеется, эти поездки в лагерь, жизнь полка и бригады Резерва не раз обсуждались потом у Равенелов. Было ли то работой разведки врага или сболтнул кто-нибудь из штабных, но в городе стало известно, что Вейтцель замыслил выбить Мутона [93] с плацдарма между рекой Миссисипи и Атчафалайской бухтой, откуда тот нависал постоянной угрозой для Нового Орлеана. Все теперь в городе, и сторонники мятежа, и сторонники Севера, горячо обсуждали исход операции. У Мутона было пятнадцать тысяч бойцов; ревнители Юга не сомневались в победе и предлагали пари на любые деньги, что северян через месяц выгонят вон.

На каждом углу и у каждого мало-мальски известного салуна стояли, отставив тяжелые трости, высокие, смуглые, свирепого вида мужчины, с угрозой поглядывали на офицеров северных войск и бормотали что-то им вслед о скорой победе Юга. А матово-бледные черноволосые дамы подбирали брезгливо подолы, чуть завидя мундир северян, и выходили из конок, не доехав до нужного места, только бы не дышать одним воздухом с янки. Эти столь увлеченные политикой дамы не посещали теперь мисс Равенел, даже если и были в довоенные годы близко знакомы, а если вдруг случай сталкивал их на улице, то озирали ее тем же пышущим злобой взглядом, с каким смотрели теперь на флаг своей родины. С миссис Ларю эти дамы дружили по-прежнему, хотя посещали ее несколько реже, чтобы не встретиться у нее с Равенелами. Это как нельзя лучше устраивало миссис Ларю, позволяя ей быть патриоткой дома и мятежницей — в городе.

— Постарайтесь понять меня, милочка, — поясняла она, обращаясь к какой-нибудь даме из семейства Суле или Лэнгдонов, — ведь родным не откажешь от дома; это не принято. Я должна принимать и доктора, и эту несчастную Лили. Понимаю, что вам противно с ними встречаться. И потому говорю вам с болью в душе: если вам трудно, не отвечайте мне на визиты. Лучше, милочка, я забегу лишний раз. И еще хочу вам сказать, — добавляла иной раз миссис Ларю, — не удивляйтесь, если вам скажут вдруг, что мой дом посещают офицеры северной армии. У меня есть своя задача. И я надеюсь еще послужить нашему общему делу.

И действительно, миссис Ларю иногда посылала в некое тайное место листочки с какими-то сведениями, якобы выведанными от офицеров северных войск. Сведения были ничтожными; и не исключено, что она их сама сочиняла; но этим путем она умудрялась набить себе цену в глазах местных сторонников Юга.

На самом же деле ее заботило только одно — спасти свое состояние и вовремя оказаться на стороне победителя. Она хохотала не без удовольствия над крылатыми шутками доктора, которые он направлял против местных политиканов и прогнившей морали южан. Она готова была посочувствовать Лили, всерьез оскорбленной объявленным ей бойкотом. Она подольщалась к Картеру, предвещая ему громкий военный успех. Она смеялась над Колберном за спиной и хвалила его в глаза за античные добродетели. Одна в тысяче лиц, миссис Ларю старалась всем угодить и понравиться.

Тем временем Лили мало-помалу меняла свои взгляды. Она не могла еще называть себя прямо сторонницей Севера или противницей Юга. Но трудно было бы ждать от нее верности прежним воззрениям, когда южане травили ее так нещадно, а отец и двое поклонников убеждали идти за собой. Полковник Картер часто бывал у них в доме, и его влияние на девушку вопреки всем тирадам доктора все возрастало. Для Лили были мучительны ее разногласия с отцом, но в этом вопросе она никак не могла ему подчиниться. Она поражалась, как может ее отец так неверно судить о полковнике Картере, как может он поддаваться пустым подозрениям; и любые резоны, какие отец мог представить, соскальзывали с ее крылышек как с гуся вода. Она ни минуты не верила, что полковник дурной человек, а если бы и поверила, все равно уповала бы на то, что он еще может стать для нее добрым супругом. Не будем особенно изумляться, что этой разумной и чистой душе не удалось избежать подобных иллюзий. Мне приходилось встречаться с еще более странными случаями. Я не раз наблюдал, как блистательные светские барышни из прекрасных семей бросались в объятия тупых грубиянов, не стоивших даже их пальчика. Зов этих могучих таинственных сил, владеющих равно мужчиной и женщиной, не всегда поддается учету рассудка.