Чтение онлайн

«Черт побери! — говорил себе Картер. — Она с ним слаще, чем патока. А тактикой напоминает удава. Облизывает, чтобы легче потом проглотить. С другой стороны, — продолжал развивать свою мысль полковник, чуть что не подмигивая себе самому, так он восторгался своей проницательностью, — если такая змея и проглотит, это не так уж худо. Совсем недурная змея. Но я бы на ней ни за что не женился». Полковник походил в этих своих рассуждениях на «дьявольски хитрого Джоя Бэгстока». [82]

Неискушенный же Колберн открыто себе признавался, что не понимает ни миссис Ларю, ни ее намерении. В какой-то момент он даже склонялся к мысли, что эта дама решила женить его на себе, но был остановлен ее скептическими замечаниями о замужестве.

— Не берусь вам хвалить ни одиночество, ни семейную жизнь, — как-то сказала она. — Я испытала и то и другое, и я не в восторге. Это выбор из двух зол, и никто вам на свете не скажет, что хуже.

Вдова, которая ищет второго мужа, не станет так рассуждать, и Колберн решил, что она не потащит его к алтарю. Однако миссис Ларю не оставляла его в покое. По некоторым взглядам ее, словечкам, кокетливым жестам Колберн вынужден был с беспокойством признать, что она на него имеет какие-то виды и вовсе не собирается выпускать из своих коготков. Вскоре, как и можно было предвидеть, произошло объяснение, которое Колберну пришлось совсем не по вкусу. Свидание с миссис Ларю в малой гостиной, от которого Колберну не удалось уклониться, продолжалось почти полчаса, и Колберн потом никому не обмолвился даже словечком об этой беседе, хотя любопытный полковник его и расспрашивал.

«Черт побери, он ее, кажется, просто отшил, — рассуждал сам с собою полковник, наблюдая явный разлад у Колберна с миссис Ларю после их тайной беседы. Странное дело! Не хочешь жениться, не надо, но почему не развлечься? Тебе удовольствие, вдовушки — не убудет. Чудак!»

В следующий раз, когда Колберн пришел к Равенелам, «эта Ларю» решила ему отомстить за свое поражение, о котором мы так-таки ничего и не знаем. Чтобы оценить ее месть по достоинству, надо быть в курсе некоторых малоизвестных сторон новоорлеанского быта. Среди путешественников ходит легенда о том, что где-то в глубинах Африки, у подножия Лунных гор, живут высокоцивилизованные белые негры. Вы убедитесь в правдоподобии этой легенды, когда в самом городе Полумесяца [83] и в некоторых богатейших районах Луизианы увидите негров, ничуть не похожих на негров. В жилах у них течет лишь ничтожная часть негритянской крови; они весьма почтенные и часто очень богатые люди, многие из них прекрасно воспитаны и образованны. Эти креолы, как они сами себя называют, издавна были свободными и до появления американских законов пользовались одинаковыми правами со всеми белыми гражданами. Они ревностные католики и ранее часто роднились с белыми людьми своей веры; их сыновья получают образование в Париже на тех же правах, что и молодые французы; их дочери воспитываются под строгим домашним надзором, как это принято почти во всех южных странах. На улице вы не отличите их от чистокровных потомков старых французских плантаторов. Но притом их окружает социальный кордон, не менее строгий, чем санитарный кордон, ограждающий какую-нибудь пораженную эпидемией зону. Англосаксы, заносчивейшая раса нашего времени, не пожелали родниться с ними да и знаться вообще, а за последнее время в этот бойкот, порождаемый расовыми предрассудками, оказались насильственно втянуты и потомки белых французов. Новоорлеанские старожилы, ранее свободно общавшиеся с белыми неграми, рискуют теперь сами подвергнуться оскорблениям или, хуже того, стать жертвой прямой расправы со стороны новоорлеанцев позднейшего происхождения, явившихся с Севера.

Так вот, эти белые негры с Лунных гор оказались единственным, подлинно преданным делу республики классом местного населения, который Батлеру удалось обнаружить в Луизиане. Только они, со своими кузенами черного цвета (одна шестнадцатая часть крови которых текла и в их жилах), вышли на улицу, чтобы приветствовать вступавшую в город под бой барабанов дивизию северян. И когда главнокомандующий стал набирать полки из свободных негров на защиту звезднополосного знамени, он нашел у этих людей патриотический отклик, не меньший, чем где-нибудь в Массачусетсе или Коннектикуте. Первыми среди этих энтузиастов были двое братьев Мюрисов, без счета дававшие деньги на все непредвиденные расходы, которые возникают при наборе волонтерских полков и которые наша казна никогда не желает оплачивать. Мюрисы устраивали торжественные обеды и подносили полкам знамена; заказывали мундиры и покупали пистолеты и сабли для офицеров; пеклись о семьях солдат. Младший Мюрис стал майором в одном из этих полков (а значит, майором армии Соединенных Штатов), что само по себе уже приближается к чуду. Приемы у братьев Мюрисов сделались так знамениты, что даже офицеры белых полков стремились на них присутствовать. Стол у них просто ломился от яств и был вместе с тем так изыскан, что даже Брилла-Саварену [84] не удалось бы, наверно, найти в их меню недостаточно тонкого блюда или слишком молодого вина. Кругом звучала чисто парижская речь, и за этим столом Колберн встретил не только своих земляков из Новой Англии и из Нью-Йорка, но также гостей из Кентукки и Мэриленда. Именно здесь он (дурно отесанный баратариец!) впервые в жизни узнал, что такое la tasse de caf'e noir и le petit verre de cognac, [85] завершающие обычно обед у французов. Здесь он также впервые вкусил необычайных достоинств сигару и узнал, что такое кубинский табак. И сейчас за все эти радости жизни его ожидала горькая плата — из арийских ручек миссис Ларю.

— Боюсь, что мы вас теряем, капитан Колберн, — сказала она с опасной усмешкой, далеко выходившей за пределы дружеского поддразнивания. — Если верить слухам, у вас появились интереснейшие знакомства. Я не имела чести бывать у Мюрисов. Прелестные люди, не так ли?

Колберн дрогнул, услышав эти слова, не потому, разумеется, что считал себя в чем-то виновным, а разгадав коварство атаки; по натуре мягкие люди особенно сильно страдают, став объектом чьей-нибудь злобы.

— Да, они славные и весьма просвещенные люди, — сказал он отважно.

— О ком идет речь? — с улыбкой спросила мисс Равенел, Заключив по игривой манере тетушки, что Колберн увлекся какой-то прекрасной дамой.

— Ce sont de m`etis, ma ch`ere, — рассмеялась миссис Ларю. — Il y a d^in`e plusieurs fois. Ces abolitionistes on leur go^uts a eux. [86]

Лили вспыхнула до ушей от удивления, негодования, ужаса. Для этой новоорлеанки англосаксонских кровей, привыкшей гордиться своей родословной и впитавшей все рабовладельческие предрассудки, было форменным оскорблением, что человек ее круга ходит в гости к метисам, признает этот факт и к тому же не чувствует себя виноватым. Она глядела на Колберна и ждала, что же он скажет в свое оправдание? Может статься, конечно, что он посетил полукровок, выполняя какое-то малоприятное служебное поручение, — просто как офицер федеральной армии. Ей хотелось надеяться, что это именно так; было бы жаль осудить такого милого человека.

— Славные? Не сомневаюсь, — согласилась миссис Ларю, — иначе вы не ходили бы к ним на обеды пять или шесть раз.

— Чтобы быть точным, миссис Ларю, я обедал у них ровно три раза, — возразил Колберн. Он уже укрепил свою оборону и мог теперь разрешить себе вылазку против врага. Но его оппонентка училась военной тактике у южных стратегов. Не упуская инициативы, она перешла в атаку стремглав, хотя — поставим ей это в заслугу — без излишнего ожесточения.

— Так кто же из новоорлеанцев вам больше по вкусу? — спросила она. — Белые или коричневые?

Колберну очень хотелось сказать, что он не находит между ними существенной разницы, но он воздержался — из-за мисс Равенел. Оставив полемику, он принял серьезный тон и стал защищать не столько себя, сколько людей смешанной крови, о которых шла речь. Он стал разъяснять, какие воспитанные, образованные, разумные и достойные уважения люди эти Мюрисы; упомянул и о том, что они остались убежденными патриотами, живя в самом гнезде мятежа.

— Вы, миссис Ларю, считаете, что светская жизнь может служить показателем уровня цивилизации в целом. Так вот я могу вам сказать, что обед у этих людей был приготовлен изысканнее и сервирован изящнее, чем где-либо в Новом Бостоне; добавлю, что наши новобостонцы ничуть не белее Мюрисов и к тому же не знают французского. У Мюрисов я познакомился с новым типом гостеприимства, широкого без дурнотонности и сердечного без навязчивости. Я, не колеблясь, скажу, что это славные люди. О том, что в их жилах течет африканская кровь (если это может вообще явиться предметом упрека), догадаться никак невозможно. И я не поверил бы этому, если бы сами хозяева мне не сказали. У них за столом была девочка, кузина хозяина дома, с голубыми глазами и льняными кудряшками. Если на то пошло, я скажу вам, что эта малютка была явно белее меня. (А надо заметить в скобках, что каждый, кто был белее Колберна, был тем самым вдвое белее миссис Ларю.) Старший Мюрис, — продолжал Колберн, — при первом знакомстве показался мне выходцем из Германии. Младший — майор — походит лицом на Наполеона и, безусловно, из первых красавцев во всем вашем городе. Это тонко воспитанный человек, с детских лет живший в Париже. (Добавлю, что миссис Ларю за всю свою жизнь ни разу не выезжала из Луизианы.) С началом войны он возвратился из Франции, чтобы сражаться за счастье своих собратьев по крови и за спасение своей — и моей — отчизны. Мы оба с ним служим сейчас в одной армии, и он — офицер, старший по званию, чем я.

— Стыд и позор, — заявила Лили.

— Замечу, что он назначен нашим командованием, — ответил Колберн, — на верность которому я присягал.

— Джентльмен-южанин ушел бы в отставку, — заявила миссис Ларю.

— Джентльмен-северянин верен присяге и знамени, — резко сказал Колберн.

Миссис Ларю была несколько смущена обострением спора и про себя подвела итоги сражения. Битву она выиграла, Колберну отомстила и к тому же настроила Лили против него. Можно играть отбой.

— Я прошу вас простить меня, — сказала она, глядя Колберну прямо в глаза с виноватым и кротким видом. — Не сердитесь, если я вас задела. Я ведь думала сослужить вам добрую службу, предупредить вас, что эти люди у нас не приняты в обществе. Вы новичок здесь и незнакомы с нашими предрассудками. Еще раз простите меня за мою нетактичность.

И хотя Колберн был твердо уверен в своей правоте и отлично знал, что не он затевал этот спор, он почувствовал себя пристыженным и виноватым.

— Покорно прошу извинить меня, миссис Ларю. Сожалею, что был так не сдержан.

Миссис Ларю любезно простила его и подарила вдобавок прелестной улыбкой. Она походила сейчас на веселую, милую кошечку. Терзая несчастную мышь, она была так грациозна, так уютно мурлыкала, поигрывая бархатной лапочкой что бедная мышь согласилась считать все это забавной потехой и даже стыдила себя, что затрудняет мучительницу. Может статься и так, что, будучи крайне бесчувственной, эта дама действительно не поняла, какую острую боль причинила она Колберну. Прожигатели жизни, в поединке со своими невинными жертвами, имеют всегда преимущество. Они давно изучили искусство боя и не боятся ответных ударов. Говорят, Глухой Борк был так закален от бессчетных заушин, что разрешал всем желающим за шиллинг дать ему в морду.

Лили за всю беседу не сказала почти ни слова; она была сражена изумлением и досадой на Колберна за его ужасный поступок и за фанатическое упорство, с которым он защищался. Когда проштрафившийся молодой человек уходил, она не простилась с ним за руку в дружеской южной манере, как это стало у них за последнее время в обычае. Оскорбленная гордость и расовые предрассудки, привитые ей с детства, возбраняли теперь ей, пока не утихнет гнев, проявить доброту к человеку, который позволил себе, бывая в ее доме, в то же время дружить с окторунами. Приравнять ее, мисс Равенел, к окторунке Мюрис!