Чтение онлайн

Лили.

Её глаза были полны слёз, а тело вздрагивало и сжималось на смятых простынях. Какие крики, сдавленные и сухие срывались с её уст, пока он сжимал её шею! Как этот ублюдок накрыл её лицо подушкой, заставив тело конвульсивно забиться и замереть в ужасном облике смерти. Я сидел, как на пытках, как на электрическом стуле, плотно сжимая руками сиденье. Мне хотелось выбежать на сцену, изматерить этого урода, избить его, уничтожить. Только внутренний контроль, только самодисциплина не давали мне сделать это.

Сюжет развивался, изначально, слишком тускло, но это затяжное начало приносило неоценимую пользу — я мог вдоволь налюбоваться ею. На какую-то минуту меня осенило: люди пришли сюда не из-за новой постановки, а для того, чтобы посмотреть на неё. Господи, почему на неё хочется смотреть непрестанно?.. Когда герой-ублюдок сказал: «Я разлюбил тебя. Ты не нужна мне. И никому ты не будешь, мёртвая, нужна», — по моему телу прошёл озноб. Я думал, что это будет быстро. Что это не будет повторением убийства Дездемоны Отелло, но, чёрт подери, всё было гораздо хуже. Грёбанные пять минут длились эти муки. Вернее, я смог выдержать только пять минут. Слова извращённого любителя смерти-режиссёра успокоили меня только на долю секунды, а дальше я не смог выдержать этого кошмара. Я умчался из зала, моё сердце колотилось так бешено, что всё свело у меня внутри. Тяжко дыша, я остановился у колонны в холле театра и откинул голову назад…

Этот Бредли, тот герой-любовник… Они наслаждались смертью, болью? Я называл их в подсознании мерзавцами, упырями, уродами? А сам-то я, чем отличаюсь? Чем я, чёрт возьми, отличаюсь? Что я могу дать Лили или любой другой девушке? Ничего, кроме той боли, которой буду наслаждаться. Но она… эта слишком невероятная Дэрлисон достойна большего! Но почему сейчас я не получал удовольствия от того, что видел? Почему хотел задушить того урода, а не присоединится к этому… процессу? Вздрогнув изнутри, я был готов уже выбежать из театра, но увидел женщину, что везла огромную тележку с цветами: среди них были розы, пионы и лилии… Штук сто, не меньше. Бордовые, как кровь. Яркие, как её губы. С длинными лепестками, как её ресницы — такие длинные, что запросто бросали тень на её щёчки, от белеющего света софитов. Я подошёл к женшине и произнёс еле слышно, протянув тысячу долларов.

— Все лилии в гримёрку Лили Дэрлисон.

— Будет выполнено, сэр, но тут слишком много…

— Мне всё равно. Главное возьмите и сделайте, что я сказал.

— Никакой записки?

— Мне пока нечего ей сказать, — неопределённо прошептал я, пожав плечами.

Слабо улыбнувшись, я вышел прочь из театра. Но уже не бежал, как ошпаренный. Я понял, что хочу на неё смотреть. Хочу видеть её: чаще, хочу слышать её: громче. Хочу понять, что она значит. Что всё это значит.

— Лили, — шепнул я её имя вслух, прежде чем лечь на постель и уснуть глубоким сном.

На следующий день я проснулся как обычно, в пять тридцать девять, но вечером. Как приличный наркоман к дискотеке, к семи я был полностью готов, чтобы принять новую дозу её мастерства, её голоса… И не хотел останавливаться.

========== fears ==========

Дориан

Я перелистнул последнюю страницу отчёта Джеймса Гриндсона, и, перед тем, как поставить подпись, взглянул на дату. Шестнадцатое апреля. Середина второго месяца весны, такой длинной, как никогда раньше. Или может только мне дни казались вечностью до того момента, пока я не опускался в кресло в великолепной зале театра? Дрожь прошла по сердцу, прежде чем театральные образы Лили пронеслись перед глазами. Я поймал себя на мысли, что вот уже чуть меньше месяца посещаю театр, как зритель — и только зритель — ежедневно. Ведь каждый день на величественную сцену выходит Лили Дэрлисон, играя в спектаклях «Двое в спальне», «Ромео и Джульетта», «Несчастная Лукреция». Везде она — главный персонаж, что, несомненно, заслужено. Главный и ужасно несчастный. Около недели я видел её игру лишь в той пьесе, в которой познал её актрисой впервые.

«Двое в спальне» дались мне до конца только с третьего просмотра. И дело совсем не в том, что мой неподкупный страх и ужас перед её убийством исчез. Наоборот: она играла ещё реалистичнее, чем прежде. Я боялся увидеть её мёртвой, пусть даже на сцене. И моё чёртово подсознание меня наградило: после спектакля, мой ночной кошмар непременно заканчивался пропадающей во тьме сценой, на котором стоит белоснежная кровать, а на ней лежит Лили, без движения, без румянца на щеках, но с открытыми глазами, в которых пустота и смерть. Проснувшись в холодном поту раза четыре за одну ночь, я понял, что сумасшедший и хочу убить того урода, который прикончил невинную ни в чём, кроме любви к этому зверю, девушку. Мне тогда впервые захотелось досмотреть до конца, что станет с тем ублюдком. Что он скажет в своё оправдание? Или что он почувствует, когда увидит, что тело его некогда любимой женщины окажется бездыханным, покинутым жизнью, душой, любовью. Меня поразило то презрительное равнодушие, с которым он накрыл её тело простынёй. Будто она кукла, или манекен. На постели он бездвижно сидел с минуту, после чего произнёс: «Теперь я никому не нужен». Обняв её мёртвое тело, он лёг рядом с ней — и занавес закрылся, под страшный гул аплодисментов. Когда овации достигли своего пика, зрителям снова были предоставлены: сцена, актёр, играющий ублюдка, а ещё, самое желанное мною зрелище, Лили. Живая, улыбающаяся, счастливая. Она купалась в том, как пожирали её глазами мужчины, в этом чёрном, полупрозрачном в зоне ног великолепии. Безусловно, она видела, с каким восхищением на неё смотрели некоторые женщины, а некоторые — с завистью, что выражалось в их злых лицах и отсутствии аплодисментов. Но на это ей было всё равно — она принимала кожей только свет, вдыхала только хорошие эмоции.

Я посылал ей цветы, без всякой записки, после каждого спектакля. Для того, чтобы у неё не было ни малейших подозрений о постоянном поклоннике, по крайней мере, в моём лице, я просил принести то пионы, то тюльпаны, то розы, то хризантемы… Лишь одно оставалось неизменным — размер букета. Я хотел, чтобы её гримёрная утопала в аромате, который я успел вдохнуть.

— Мистер Грей, — раздался стук в дверь, а следом голос моей секретарши Оливии, что тут же сделала пару шагов в кабинет, и с улыбкой остановилась. Я часто моргал, пытаясь прогнать воспоминания, возвращая себя в реальность, — К вам пришёл мистер Кристиан Грей, — она отошла от двери, пропуская его.

— Что? — я даже рассмеялся от неожиданности. — Дед, ты бы сказал, я бы сам к тебе приехал! — я подошёл к нему навстречу, пожимая руку и помогая снять светлый демисезонный плащ.

— Нет, правильно, Дори, дедушка сам ходить может, сам и приедет! Что мне утруждать тебя, такого занятого и важного, хе-хе?

— Да ладно тебе, садись, — улыбнулся я.

Седовласый тигр, не иначе, как мистер «Я уведу твою бабулю», галантно уместился на диван. Секретарша, забрав плащ мистера Грея, с улыбкой стояла и смотрела на нас, по всей видимости, ожидая очередных поручений и, безусловно, любуясь на основателя империи, в которой она работает.

— Оливия, принесите нам кофе, — попросил я, садясь рядом.

— Ливи, крошка, принеси дедушке Дориану и красавцу Кристиану по стопке коньяку, — начал смущать он секретаршу, — С такими ногами бегать по мелочам негоже…

— Ох, что вы, мистер Грей, — вспыхнула девушка, — Я могу исполнить поручение? — спросила она, потупив взор в мои глаза.

— Надеюсь, что да, — улыбнулся я, — Но мне, всё же, кофе.

Девушка кивнула и унеслась из кабинета, как можно круче виляя бёдрами. Я закатил глаза, пока дед любовался её прелестями. Пару раз кашлянув, я отвлёк его от созерцания миссис Кларк, жены, между прочим, моей правой руки в компании и улыбнулся деду, который, прищурившись, смотрел на меня.

— Я ведь всё могу рассказать Анастейше, — поиграл бровями я.

— Рассказывай, если совсем балбес.

— Дед! — я рассмеялся.

— Лучше расскажи мне, милый друг, почему я всё узнаю последним?

— Ты о чём?

— Да о том, с кем связалась Софина, твоя кровная сестра! — он снял оптические очки с глаз и бросил на журнальный стол. Кристиан казался взбешённым, хотя только пару минут назад его можно было назвать одним коротким словом — «весельчак». Моргая, я пытался проанализировать, что из самых свежих новостей от мамы я знаю о Софине:

— Мне… неизвестно, с кем она сейчас завязала дружбу, но то, что она рассталась с Патриком Мэлфи, гандболистом, я знаю точно… Она сама сказала мне за недавним ужином, что их отношениям пришёл конец ещё в феврале.

— Это я и без тебя знаю, — махнул он рукой.

— Мне кажется, дед, ты узнаёшь новости первым, а не последним, — ухмыльнулся я, — Ну, и с кем связалась наша журналистка?

— Софи головку снесло, друг, — покачал он головой, — Я ещё не знаю, должен ли рассказывать об этом Теодору.