Чтение онлайн

— Что-то случилось? — старательно будничным тоном спросил он.

— Мы с матерью запрещали вам когда-нибудь, что-нибудь? Становились у вас на пути? Ломали вам жизнь? С чего такое недоверие? — спокойно, ни капли не враждебно произнёс он, вгоняя нас, как мальчишек, в холодный пот.

Марсель сделал неуверенный шаг назад, ближе к нам и было видно, даже сквозь строгие дорогие брюки, что колени его слегка дрожали, как у нашкодившего ребёнка. Я понимал его в эту секунду. Мне в первый раз было так стыдно. В первый раз.

— Мы всегда вели себя с вами по-людски. Да, мы заставляли бороться за свои цели и отстаивать своё мнение, но никогда в жизни не заставляли вас поступать так, как нам вздумается, а только так, как хочет ваше сердце. Так, к чему оно расположено, чего оно просит… Разве не так? — он выжидающе смотрел на каждого из нас, — Не так, Дориан?

Я вздрогнул, когда услышал так тихо, так уверенно, но столь отчаянно произнесённое моё имя, которое я в это секунду хотел передать кому-то другому.

— Я разочаровал тебя? — я боялся этого больше всего. Я сразу понял, что он всё слышал.

В то время, в этом пылу, когда хочется всё продумать… Не было возможности контролировать себя, свои слова, свои мысли. Неужели у меня в подсознании появилась та зацепка, что рушит связь родителей с детьми? Чувство оторванности, чувство… появляющееся из ничего, ощущение, что тебя любят меньше, чем другого? Это ли владело мною в то время смешанных мыслей и тех ужасных предположений? Если нас любят одинаково, то возможны ли запреты, сверхъестественная опека над ним, Армэлем, как обособленным? Нет, совсем нет. Вот, почему Мэл так удивлённо посмотрел в мои глаза. Почему я стал сразу думать о побеге?.. Марсель… Наверняка, он сказал это, как всегда — в шутку, а я с абсолютной серьёзностью воспринял его слова. Подсознание — страшная, безжалостная и подлая вещь. Вот, что случается, когда узнаёшь, что самый родной тебе человек на самом деле не родной, пусть лишь биологически… Но, Господи, какое это имеет отношение, когда именно эта женщина вскормила тебя и вырастила? Что это всё значит, чёрт возьми?! Почему я настолько… был гибок и подвластен этому грому среди ясного неба, этой правде? Почему эта боль, переходящая, мелкая, вызывающая подозрительность, так изменила меня?

— Нет, не разочаровал, — выдержав внушительную паузу, произнёс отец — и с моих плеч словно упала невероятно тяжёлая гора, что заставляла кости груди впиваться в сердце.

— Прости, — выдохнул я, — Во всём этом плане только моя вина. В толк не могу взять, почему, но… мне не подвластны были в те минуты эти слова.

— Ты думал, мы будем держать Армэля на привязи, если он захочет учится не в Сиэтле, а в Нью-Йорке? Думаешь, мы не знаем, что он рисовал в своём блокноте? Его архитектуру, трассы, улицы. Я понял, что жизнь здесь сыграла с ним в злую игру. Однажды, после боли я был изгнан отцом из дома и с радостью умчался, ибо мне впервые была дана свобода. Вас в этом никогда никто не ограничивал. И мне было весьма неприятно и… больно. Да, мне было больно, как и вашей матери, что в нас вы видите…

— Это не так, — перебил я, — Я этого не вижу, а Марсель с Мэлом и подавно… Просто… Я не могу этого объяснить сейчас. Если я скажу, что наверное смогу это выдавить из себя, но только не при них… Ты всё поймёшь, как и мама.

Айрин всхлипнула. Я перевёл взгляд с самого родного человека на неё, на мою маму, ещё одного родного человека. Самого-самого родного. Отец кивнул мне, будто бы соглашаясь с тем, что понял. После чего, очень тихо произнёс:

— Марсель, Мэл… Подождите вызова к ужину наверху.

Парни послушно двинулись по лестнице на второй этаж. Поднимаясь, Марсель бросил на меня непонимающий встревоженный взгляд, но ослушаться сейчас он не мог. Мама заплакала вслух и бросилась мне на грудь, крепко обнимая. Я плотно сжал её в руках и почувствовал ком, подкативший к горлу. В моей душе переворачивалось всё, смешивались краски и рвались струны. Мне было больно за них и стыдно за себя.

— Стоят ли слёзы этой женщины, твоей мамы, той подозрительности, недоверия, которыми нас награждаешь? Думаешь, Мэл нечто особенное? Вы все то особенное, что было с нами. Ты не разочаровал меня. И я знаю, что никогда не сможешь этого сделать. Только и ты знай, что мы не можем любить тебя меньше, верить в тебя меньше, заботиться о тебе меньше, чем об остальных. Мы заботимся о вашем благе и счастье. И мы сделаем это, даже если вы, такие мелкие гадёныши, хотите от нас удрать… Если в этом ваше счастье — уйти.

Я раз и навсегда понял, что никогда в жизни не заставлю маму плакать. И никогда, никогда не усомнюсь ни в их любви, ни в их словах, ни в чём.

— Этого больше никогда не повториться. Ни одна мамина слеза не стоит всей той чуши в моей голове, ни одна…

— Мама, папа, — раздался голос Мэла и мы все обернулись в его сторону, — Я остаюсь.

========== meeting with destiny ==========

Дориан

Вчерашний ужин в кругу семьи был одним из самых трогательных и счастливых событий в моей жизни. Именно его я буду вспоминать до конца. И даже тогда, когда под моим летоисчислением будет подведена финишная прямая, в моей памяти промелькнёт нежная улыбка мамы, понимающий взгляд отца, смех Марселя, недовольное личико Дэйзи и усмешка Софи, её гордый, тонкий стан и те искренние, полные жизни глаза Армэля, его многообещающие слова…

Родители дали ему понять, что он не обязан отказываться от мечты о Нью-Йорке, о свободе, о самопознании и саморазвитии вдали от дома, ради их спокойствия. Мэл упирался, долго, очень долго, но родители умеют выводить на чистую воду даже тех, кто говорит полным твёрдости тоном. Его счастье — их счастье, наше счастье — их счастье. Услышав эту фразу, я впервые задумался над тем, счастлив ли я? Я люблю свою семью и безмерно любим ею, у меня есть дело, успех которого зависит в корне от моих решений. Но это ли счастье? Господи, могу ли я хоть в чём-то не сомневаться?

А что касается Армэля, его сомнения были убиты за той же трапезой. Нью-Йорк слишком отпечатался в его подсознании, стал городом его грёз. И это за один-единственный раз встречи с ним! Я помню эту незабываемую поездку всей семьёй. Нас встречал, живущий там уже около десятилетия, дядя Макс — весёлый, открытый и добродушный человек. По ним с папой я видел — они друзья не разлей вода, вряд ли кто-то может похвастать таким пониманием по одному только взгляду. Его сын и дочери взяли от него ту самую легкомысленность и добродушие, а от матери, нашей неземной тёти Эвы, им передалась невероятная харизма, целеустремлённость и уверенность в самих себе. «В Нью-Йорке живут люди, которым принадлежит Америка», — сказал за столом мой брат Армэль. Я моментально вспомнил семью Родригес, несущую свободу внутри себя. Поэтому признал, что он прав.

Этим утром мы с отцом проводили Марселя и Мэла чуть ли не до трапов, а затем долго ехали обратно, задумчивы и молчаливы. Отец только изредка спрашивал о компании, о наличии у меня планов на расширение бизнеса. Интересовался, с кем я собираюсь идти на майский бал и так, как я пропустил уже два, я просто обязан там появиться с какой-нибудь «миленькой девушкой». Я мысленно засмеялся, представив реакцию папы, если бы в этот вечер рядом со мной была Джессика… «А почему нет?» — вдруг всерьёз задумался я, вспомнив её выхоленное белоснежное тело, глубокий и смелый взор, её изумительные ноги. И, боги, этот покорный маленький рот…

Я вспомнил, что снова пропал на эти долгие дни и вечера, поймав себя на мысли, что ещё ни разу не думал о сессиях или грубом сексе. Чувства заменяют низменные желания? Клянусь, вздор… Относительно, вздор. Рано или поздно такому гнилому и испорченному человеку, как я, захочется снова броситься в чёрный пленительный омут грязных пороков и импульсов. Но прийти к Джессике и сказать: «Я хочу тебя отпороть плетью, а потом связать и трахнуть», — без всяких прелюдий, было бы слишком низко, даже для меня.