Чтение онлайн

— Ты свободна вечером? — чуть хриплым голосом спросил Дориан. Я убрала руку от затёртой, чуть ли не до дыр, ключицы и, сглотнув, ответила:

— Только после восьми часов, — в эту же секунду, видя его взгляд, я почувствовала такое довольство самой собой, что не смогла б его не помучить, — Думаю, я… буду никакая. Мой постельный режим и так сбит. Так что, я бы хотела выспаться.

— А что, насчёт завтра? — более настойчивым тоном спросил он. Значит, да — он хочет, правда хочет встречи.

Спокойно, Дэрлисон, дыши.

— Завтра я освобождаюсь в пять часов вечера, но репетиция с шести утра, — пожала я плечом, изогнув бровь, — Я бы пару часиков отдохнула, прежде чем…

— Хорошо. Заеду за тобой завтра в восемь. Устроит? — он с нетерпением ждал ответ.

— Устроит, — с широкой улыбкой кивнула я.

На этой ноте мы распрощались. У него должна быть ещё с кем-то встреча здесь, — как я поняла из нашего прощания в этом ресторанчике, — так что больше я его не задерживала, да и Адриан Лачетти долго ждать не будет.

Изначально, в театре была читка «Антония и Клеопатры» — одно из самых простых этапов в постановке пьесы. Режиссёр ни разу меня не исправил, но и не похвалил, когда мы закончили в раз сотый пробегать по тексту, повторять одно и то же. В двенадцать часов нас отпустили обедать, но мой желудок ещё хранил в себе, причём очень бережно, завтрак в Спейс-Нидле, так что мне хватило чашки кофе в театральном буфете. Оставшееся время я решила посвятить бесцельному просмотру новостей через мобильный интернет, однако не тут-то было.

Едва я уместилась на диване в пустой, — по обыкновению — днём, — комнате отдыха, телефон завибрировал, а имя на дисплее заставило меня вздрогнуть: «Бредли Ривз». Я мысленно выругалась. Я прекрасно понимала, что никакого приятного разговора из этого не выйдет, но, так как он сейчас, сто процентов, в больнице, мне ничего не угрожает. Да и мистер Теодор Грей, по всей видимости, слов на ветер не бросает.

— Чего ты хочешь? — сдерживая гнев и злость в голосе, спросила я.

— Лили… прошу тебя, не надо со мной так грубо, ладно?

— Тебе были не ясны слова мистера Грея?

— И ты кроешься этим ублюдком. Они все ублюдки.

— Однако таковым я считаю только тебя. Ты хоть понимаешь, на что нарываешься?

— Маленькая Лили Дэрлисон угрожает мне? — он говорил, будто давил гранитной плитой. Я ещё плохо отошла от вчерашнего — это я понимала абсолютно точно, как дважды два.

— Чего ты хочешь?! — срывающимся голосом прорычала я.

— Чтобы ты знала, на тебе весь грех, Дэрлисон. Знаешь, за кого ты рвёшь свой зад и под кого ты стелешься? Под богатеньких сыночков, которые не нюхнули жизни и никогда не нюхнут, если им в этом не помочь. Но я помогу, обещаю. Доброго дня тебе, сука, — он отключился.

Я тяжело задышала от спёртого воздуха, со всей силы сжав мобильник во влажной ладони. Мне снова захотелось зарыдать, но я не доставлю такой радости никому. Моя сентиментальность в последние дни переходит все границы. Засунув его в карман брюк, я быстрыми шагами пошла к дамской комнате. Умываясь, я с силой втирала ледяную воду в кожу лица, шеи, ключиц. Прочистив горло, я стремглав понеслась на сцену, и в каком-то астрале просидела, слушая детали постановки декораций, перемещения по сцене и всего прочего. Мне было так страшно за каждого из семьи Греев. Я уже привыкла и прониклась ею. Неужели, у этого урода хватит смелости исполнить своё обещание?! Господи, Господи, это всё моя вина, только моя. Я до боли кусала губы, стараясь не зарыдать. Я просто смотрела впереди себя, в стену, толком не понимая, чем я так вызвала в нём желание мести мне. Виски сжимали болезненные кольца. Я была в каком-то сумасшедшем тумане. И я не могу рассказать этого ни Дориану, ни Марселю. Ни с кем не могу поделиться своим страхом и получить слова успокоения… Стоп. Мистер Грей. Теодор! Я с какой-то животной радостью уцепилась в эту мысль. Остаток времени в театре я тешила себя именно этой идеей сумасшедшего — рассказать всё ему. Я не одна, я могу поделиться, попросить помощи и хоть немного поддержки, самую маленькую дольку, потому что сама я смогу только захлебнуться в этом бессилии.

После репетиции я сразу решила позвонить мистеру Грею, рассказать об этой «беседе» с Бредли Ривзом, но он опередил меня, предложив отвезти домой. Я была «за» всеми руками и ногами, даже более чем. Бедный мистер Грей, он даже не догадывается, что я собираюсь, против собственной же воли, испортить ему настроение. Я набралась смелости заговорить только тогда, когда мы уже были на полпути близко к дому:

— Мистер Грей, я говорю вам…

— Теодор, — поправил он.

— Простите, — я сглотнула, — Теодор, я… говорю вам, потому что больше некому. Айрин попросила не говорить Дориану и Марселю, это было при вас. В общем, если ближе к делу, то, — голос мой дрожал, я шумно дышала от волнения, — Бредли Ривз, по всей видимости, не побоялся угроз. Он позвонил мне сегодня днём, сказал, что на мне «весь грех» и что… «Греи не знают жизни, но узнают». Он обещал, что вы… или они… узнают. Я… Мне так страшно. Страшно за вас, — я ломала пальцы, — Я готова сделать всё, чтобы он взял свои слова назад.

— Вот ведь подонок, — прошипел Теодор, — Лили, не смей думать, что это твоя вина. Бредли Ривз всегда был уродом. Айрин вчера рассказала мне, какими способами он пытался добиваться её и как, в конце концов, допёк до того, что она послала его на все четыре стороны. Лили, он ничего не сделает. Я сегодня же выслежу его вместе с компанией ребят, и мы научим его жизни. Главное, ничего не говори и никому. Я всё сделаю сам.

— Но, послушайте, он может быть опаснее, чем мы думаем!

Теодор Грей резко свернул на обочину дороги. Визг шин заставил меня вздрогнуть, а затем вжаться в сидение. Желудок ухнул вниз, кожу покрыл неприятный рой мурашек. Раздражённо проведя пальцами сквозь копну своих медных волос, Теодор развернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза:

— Лили Дэрлисон, со мной случалось и не такое. Я знаю жизнь. И если этот слащавый режиссёришка смог быть с тобой убедительным, то я тоже попытаюсь, — он потёр висок, хмурясь, — Чуть больше двадцати лет назад, в Чикаго, когда я был заядлым игроком в казино, молодым обольстителем таких красавиц, как ты, пианистом в одном из самых хлебных ресторанов Иллинойса, со мной произошёл случай, который раз и навсегда заставил меня поверить в судьбу. Я никому, никогда об этом не рассказывал, даже Айрин, которой я доверяю всё в своей жизни — самое постыдное и самое прекрасное, — всё, что есть во мне, потому что она тот человек, который никогда меня не осудит и всегда будет на моей стороне… Так вот, в один из вечеров недели, посвящённой Шопену, своей игрой на бордовом фортепьяно я остановил одну из самых кровавых перестрелок, о которой тогда писали во всех газетах. Как сейчас помню, — он зажмурился, шумно дыша, — Я играл «Зимний ветер», со всей страстью, которая была во мне. В том зале погибли почти все. И обыкновенные посетители, обедающие в ресторане, и те, кто забил стрелку этим уродам без племени, которые до сих пор свободно передвигаются по этой Земле, потому что их отпустил хозяин, которому я спас жизнь… Я спас пятнадцать человек: хозяина, официантов и прочий персонал. Одна кухарка приводила с собой маленькую девочку лет пяти, свою дочку… Их держали на мушке, как и меня. Лили, мне приставили пистолет к виску, тот подонок бандит сказал: «продолжай играть одно и то же, тот же вальс, а если собьёшься хоть на одной ноте — я убью тебя, и всех, кто остался здесь в живых». Этот ультиматум… был одной из самых безжалостных вещей. Самыми безжалостными были слова Айрин, когда она соврала мне во время той наши встрече спустя годы… Слова… «Я ненавижу тебя». Боже, я отвлёкся, — он шумно сглотнул, потирая ладонями лицо. Дрожь пробирала моё тело от эмоций, что схлестнулись во мне от его слов. — В тот вечер люстры светили особенно ярко. Я играл час и не сбивался. Дуло было так близко — в один страшный момент мне действительно захотелось умереть, я подумал тогда, что жизнь моя бессмысленна… Но меня держали чужие жизни, которые зависят от меня. Я знал, что не могу погибнуть, потому что сейчас — пусть даже иллюзорно, пусть этот бандит врал мне, его грех, — другие жизни нуждаются в том, что я могу. Я знал, что могу что-то сделать и делал. Я трусить не умел никогда. Для меня лучше смерть, лучше риск, чем трусость. Этому я и стараюсь научить своих сыновей, — он сжал мою ледяную ладонь в своей руке, — Ничего не бойся, Лили.

Я бросилась ему на шею и крепко обняла. Слёзы были готовы бежать по моим щекам, но я сдерживала ком в горле и всхлипы. Теодор обнял меня в ответ и так мы просидели, в автомобиле, ни слова не говоря больше около пяти-восьми минут, десяти от силы. Я слушала эту тишину. Я всегда была впечатлительной, а сейчас это как-то особенно обострилось. Я хотела хоть что-то выдавить, что-то сказать, но голос осел где-то внутри меня, на самой глубине. Мелкая дрожь била меня.

— Вы не боитесь ничего, потому что за вас другие боятся, мистер Грей, — всхлипнула я, утерев нос рукой. Утирая слёзы в уголках глаз, я прохрипела: