Чтение онлайн

Таким образом, задумавшись о вечном и прекрасном: об искусстве складывать кирпичики слов в небоскрёбы литературного Олимпа, я чуть было не прошёл мимо своего идеёного вдохновителя, готового отдать, возможно, самое ценное, что у него ещё осталось, – историю своего прошлого, историю проб и ошибок, взлётов с высоких скал и падений морские бездны – историю своей жизни. Каждому человеку дороги его воспоминания. Никогда не забываются первая любовь, первое разочарование, первая победа – первое и последнее. «О счастье мы всегда лишь вспоминаем, а счастье всюду. Может быть, оно – вот этот сад осенний за сараем иль чистый воздух, льющийся в окно…» – невольно всплывают в памяти стихотворения Ивана Бунина. Можно бесконечно долго рассуждать о человеческом счастье. Однако все разгадки тайны благодати сводятся к одному концу – к ушедшим в сладкую манящую даль без права возвращения назад радостям и печалям. Эх, мысли, мысли… Крутятся в моей голове и мешают думать, сосредотачиваться на мимолётных мигах, столь же ценных для меня, сколь золото человеческого доверия, любви и преданности, так как они и есть мои воспоминания.

Бодрящий морозец. Отличное время для новой творческой деятельности.

Человек в чёрном пальто неподвижно сидел на холодной скамейке и опять, как день назад, читал газету. Я не сразу заметил своего вчерашнего собеседника, если бы он, скрывшись за широким листом «Ведомостей», не окликнул меня.

– Господин писатель, куда Вы так спешите?

– О, добрый день! А я вот слегка задумался и чуть было не потерял Вас.

– Поаккуратней с мыслями: они могут завести Вас туда, в такую чащу, из которой не сможете затем выбраться.

– Спасибо, учту, – я поблагодарил незнакомца за мудрое изречение из жизни опыта, кстати говоря, верно подмеченное, и в свою очередь спросил. – Так что насчёт рассказа? Вы не передумали?

– О, дорогой писатель, если бы я передумал, я бы не пришёл на эту аллею во второй раз: я не люблю многократно посещать те места, в которых уже был, которые мне знакомы. Постоянная смена окружающей меня обстановки способствует независимости и непредвзятости к чему-либо, – человек с немигающим взглядом говорил, и в его интонации слышались нотки презрения и наивности; лицо, однако, по-прежнему оставалось скованным глубочайшим равнодушием к миру.

– Почему? Вы нее дорожите этим городом?

– Меня не так много, чтобы раздавать себя каждому захолустному городишке.

Такая циничная фраза меня несколько оскорбила, как патриота родной земли. Но я смог сдержать негодование внутри себя. Люди вольны думать так, как они хотят. Каждый желает видеть то, что считает правильным относительно своей точки зрения, аспектов своей правды. Я понял своего собеседника, понял подтекст его фамильярности, открытости оценочных суждений, понял сакральную тайну побуждений, стоявших за этой фразой, увидел лик рабочих людей театра, заставлявших сцену ползти за прыгавшими актёрами-марионетками, – настоящих двигателей эстетического повествования о морали и человеческих идеалах, адресованных подслеповатому зрителю.

– Если Вы, – продолжил господин в чёрном пальто, – будете стрелять в меня вопросами, то выбьете из меня весь смак дальнейшего рассказа. Не засоряйте голову прелестью восхищения ничтожно малыми моментами, а дайте им собраться в единый кулак, который затем разрушит Ваши бывшие приторные мечты, прежние ветхие догмы, данные Вам трясущимися дряхлыми прародителями и преподавателями. Моя история – история, находящаяся на грани человеческого восприятия, в какой-то мере иррациональная, нереальная. Вам остаётся только верить. Готовы ли Вы услышать её?

– Конечно, да.

– Мне безразлично, будет ли моя жизнь достоянием этого общества или затеряется среди хлама зазнавшихся людей, кичащихся мифом о торжестве их победоносного «ничего» над мировым «всем». Пускай судят, как угодно. Но если мой рассказ заденет их за живые ниточки, заставит взбунтоваться и оклеветать, писатель, знай – они горят и мучаются в моей правде, со злобой и ненавистью смотрят ей в глаза.

– Неужели Вы собираетесь уличить народ в чём-либо, а затем триумфально разоблачить его? Ваша история будет затрагивать социальные и духовные проблемы?

– Очень поверхностно. Отчасти.

– Это интересно…

– Только вновь учтите: не я это подтвердил словами, а Вы самолично, и косвенно соглашаетесь с моей точкой зрения, – незнакомец составлял философские умозаключения, словно читая мои мысли. Казалось даже, что я здесь был совершенно лишний и что он, мой собеседник, вёл разговор наедине с самим собой или с великим разумом, сидевшим напротив но ни в коем случае не с живым, действительным человеком.

– Я Вас не утомил своими размышлениями? – спросил он, увидав на моём лице некую рассеянность и неуловимую тень нетерпения (а вовсе не скуки!) поскорее начать писать очередную безызвестную повесть безымянного человека.

– Нет, что Вы…

– Не притворяйтесь. Притворство Вас не слушается: оно Вам не подвластно. Всё чётко видно в каждом изгибе и контуре Вашего открытого лица.

А между тем его заиндевелая маска с абсолютной безучастностью ко всему происходившему сохраняло прежнюю ледяную скованность. Как будто чувство в душе этого человека умерло, а глаза, отражавшие пустоту внутренних глубин, наполнялись какой-то непонятной, необъяснимой, мистической силой, так что я, не сумев больше устоять под их натиском, отвёл взгляд в сторону. Лёгкая, еле ощутимая дрожь колючим шариком прокатилась по спине и ногам.

– Пожалуйста, начинайте Ваш рассказ, – наконец предложил я.

– Долго решались и смущались, но надежды Ваши оправдались. Слушайте.

По заснеженной, мощённой серой гранитной плиткой дорожке изредка шествовали молодые мамы с колясками да бегал поджарый, одетый по-спортивному дед, дыша морозным паром. Вдалеке гудел город, и в какофонии самых различных звуков кипевшей жизни трудно было выделить что-либо определённое и мелодичное: всё сливалось в общий котёл хаотичной мазурки.

II.

– Начну издалека, – сказал он. – Отступим на несколько шагов назад, в недавнее прошлое этой страны…

Старец Хронос1раскрутил маховик времени, повернул рычаг веков влево. Табло показало тысяча девятьсот семнадцатый год. Это было время тяжёлых перемен и потрясений. По стране с бурей и грохотом пронеслась февральская революция. Царь, потерявший всякое доверие своих поданных, отрёкся от престола и отошёл от власти. Ему на смену пришло Временное правительство. Однако и оно не смогло долго удержаться у руля. Колесо революции слишком быстро раскрутилось. Продолжала стрелять и бомбить Первая Мировая война. Бунты рабочих и крестьян подрывали авторитет временного правительства во главе с Керенским. Поддержку простого люда всё больше и больше получали Советы народных депутатов. В октябре того же года прогремела ещё одна российская революция. В стране установилась диктатура большевиков. В то же время из подполья поднималось освободительное белое движение из бывшего кадрового офицерства, юнкеров, казаков – всех тех, кто был не согласен с политикой РКП(б). Началась Гражданская война. В России гуляли беззаконие и беспорядок. Каждый, что хотел, то и творил. Горели дома, совершались грабежи. Старая Россия окончательно разрушилась, развалилась на куски. Все бывшие ценности теперь признавались более несуществующими. Пришла очередь нового смутного времени…

Он много рассказывал про братоубийственную войну, как будто сам был её непосредственным участником. Он без малейших содроганий и переживаний говорил о том, как его прапрадед и прапрабабушка застали революцию у себя дома, как на них покушались озлобленные крестьяне с затуманенным всеобщей беспечностью и взволнованностью рассудком, которые вернулись с германского фронта с винтовками наперевес.

– О, матерь божия! Погибло Отечество! Нет больше правды и чести в этом мире! – причитала бывшая помещица.