Чтение онлайн

– Очень просто. Я потеряла жильё в этом грязном, пошлом городе: хозяйка выгнала меня из съёмной квартиры за неуплату кормовых, а на более или менее приличную ночлежку денег, увы, сейчас нет. Домой, к родителям, мне возвращаться нет смысла. Кому я там нужна! И как они будут потом на меня смотреть: искоса и с ехидной, ядовитой, презрительной ухмылкой? Я же специально переехала в большой город, чтобы заработать много-премного денег, целое море, и жить безбедно. Собрала вещи и, уверовав в собственную мечту (какая я глупая!), упорхнула из родительского гнезда втихомолку, бросив их с младшей сестрой и братом. Если же я вернусь, то они скажут: «Ха-ха, Линси-неудачница! Будешь знать, как не слушаться старших! Впредь не получишь больше ничего». Как я им в глаза посмотрю? Я же просто от стыда сгорю! Прям на месте сквозь землю провалюсь… Что теперь делать, о боже!

И она рассказала Эдуарду всю историю своего злосчастного путешествия. Он внимательно вслушивался в грустный рассказ бедняжки-попутчицы, пытаясь уловить тонкую ниточку переживаний девушки, сложных перипетий её судьбы в клубке моментов и воспоминаний.

И снова безудержный плач, истерика, слёзы… Не просто сломленная – убитая всеобщим равнодушием девушка хотела выплеснуть из себя негативные эмоции, накопленные за время пребывания в гигантском корыте, в котором в пыли и грязи копошились, словно личинки мух, люди. Её внутренние терзания, будто ветви приставучего терновника, вились и переплетались, опутываясь около немощного сердца, прокалывая его острыми шипами, как шпагами, наточенными гневом, и нанося болезненные кровоточащие раны. Кольцо иголок сжималось, всё сильнее и яростнее давя и уничтожая беспомощного пленника. Но в целом мире нашёлся-таки один единственный отважный рыцарь, который сможет спасти страдающую принцессу. Эдуарду стало не под силу больше безучастно наблюдать, как убивается горем его случайная спутница, и он, плавно, как по маслу, остановив машину на обочине дороги возле гордо росшего тополя, заглушив вечно ворчавший, недовольный чем-то двигатель, принялся её утешать. Молодой человек по-матерински обнял рыдавшую в тот момент Линси. Она же, словно стыдясь своих бурно вырывавшихся наружу эмоций, закрыла лицо маленькими беленьким ладошками.

Закат. Небо залили расплавленным медным кипятком и стали наблюдать, как в мучительной агонии догорало солнце, свалившееся с трона вниз, к бунтовавшим холопам. Слабый ветер в последний раз чертил перистыми облаками на истлевавшем голубом холсте свои бледно-жёлтые шедевры. Призрак горбатого месяца немного страшным полупрозрачным скелетом проступал сквозь небесный занавес, угрожающе молча и умильно наблюдая за тем, как бегали где-то там, под стенами царства далёких светил, между каменным лесом кирпичей и канавой с солёной водой, пресмыкающиеся земные твари. Он не понимал человеческих чувств. Фантому было невдомёк то, что происходило сейчас где-то там, на крохотной Земле, у обочины одной из миллионов или даже миллиардов, триллионов автотрасс, на энном километре дороги, в тёмно-жёлтом кабриолете, освещённом последним взглядом умиравшего солнца, которое делало прощальный глоток своей короткой жизни. Эдуард поцеловал Линси в её шелковистые волосы каштанового цвета. Он не осознавал сейчас своих действий. Он слушал всё тот же приятный тихий женский голос, что давеча приказал затормозить на полпути, а теперь что-то упорно нашёптывал чуткому юношескому сердцу. События разворачивались со скоростью пули. Поцелуй Эдуарда магически подействовал на ревевшую девушку, заставив её прекратить горький плач и поднять влажные, красноватые от едких слёз, с сеточками розовых сосудов в уголках, но бесконечно красивые, глубокие и очаровательные жалостливые карие глаза. Она смотрела на околдованного взглядом молодого человека с минуты две-три. В этот миг души парня и девушки вели меж собой невидимый непрерывный диалог, скрытый от рассеянного слуха обыкновенного постороннего человека. (Ведь людям не свойственны способности улавливать нотки чувств во всяком разговоре: зачастую они даже себя не слышат.) Вдруг Линси обняла Эдуарда, обхватив его щупловатые плечи, и плотно прижала к себе, как мягкую игрушку, боясь отпустить и потерять навсегда радость от первой встречи. Молодой ощущал на себе через слой одежды, личной и спутницы, частое биение её крохотного и хрупкого сердечка. Оно оказалось не таким уж и слабым, раз «кричало» в груди, в судорогах то сжимаясь, то расправляясь. Застанный врасплох и поэтому слегка растерявшийся, Эдуард не сразу догадался, чего в тот момент времени хотела растроганная девушка. И, дабы успокоить её, юноша погладил Линси, мягко проведя шершавой рукой по головке и спине. Слова здесь были излишни. Молодые люди отлично понимали друг друга без каких-либо замудрённых плоских фраз и сухих пошлых высказываний, принятых в нынешнем цивилизованном обществе. Они не нуждались в подлых продажных посредниках между чувствами. Всемогущий разум стоял в стороне и беззвучно наблюдал за неосязаемым потоком энергии, связывавшим теперь этих людей. Словно два разноимённых полюса магнита, один – противоположность другого: мечтательница и реалист, теоретик и практик, расчётливый ум и девственное доверчивое сердце. Они притянулись друг к другу внеземной титанической силой, стали единым целым – единым неразрывным ядром.

Между тем, вдалеке, на горизонте, солнце уже догорело до конца, и только угли его мерно тлели и остывали, да бледный пепел облаков таял в ветхом дыхании ветра-старика. Хитрые земные существа-дармоеды похищали остатки света, заковывая их в стеклянные коробки и удерживая всю ночь в плену, словно легкомысленных мотыльков в банке из-под варенья. Пойманные светляки заточались в каждом доме, улице, плакате, экране и непрерывно горели до зари, рассеивая яркий, но печальный свет. Где-то веселилась компания; кто-то был счастлив вновь оказаться в кругу семьи; кто-то был рад уединиться где-нибудь вдвоём под искрившимся небом; а отдельные личности элементарно грустили, беседуя с немым собратом – гранёным треснутым стаканом, наполненным до краёв жгучей водой.

Это, дорогой читатель, была история знакомства моего собеседника с первой девушкой, не похожей ни на школьных распутниц, ни на меркантильных горожанок, изредка посещавших их семейную лавку. Она, Линси, приотворила дверь в новый сладкий мир волшебства и загадок души, мир туманных, зыбких чувств и страстных ощущений и притязаний, царство розовой любовной пыли, окутавшей сознание и подчинившей себе разум. Она открыла новую страницу в жизни молодого человека, подарив ему возможность взглянуть на всё происходившее в тот момент здесь, на земле, на пустыре морали, по-другому. .В тот вечер они сидели в мягких креслах кабриолета и любовались контрастным алым закатом:

– Скажи мне, пожалуйста, Линси: у тебя ведь нет дома, не так ли? – наконец, спросил девушку Эдуард. – Тогда, получается, тебе ехать-то некуда? Извини, если ещё раз тебя потревожил.

– Ничего, я уже… смирилась… со своей участью, – подавлено произнесла та.

– Вот о чём я подумал: если тебе некуда ехать, может быть, ты ко мне домой? Переночуешь там, поживёшь малость…

– Я боюсь, что… Это может… Эх… Мне, право, неловко, – девушка слегка пакраснела от смущения.

– Почему? Я не обижу. Всё равно я один пока живу. Снимаю комнату у батиного друга. Он добрый, многого не требует. Сам редко меня посещает, по командировкам больше катается, хотя, бывает, осядет на месяц-полтора. Комната маленькая, зато дом огромный. Мне одному там скучно.

– Нет, мне, честно, как-то не удобно с незнакомым человеком…

– То есть, по-твоему, лучше в голом поле спать? Под сеном? – он едва заметно ухмыльнулся.

Девушка молчала, не зная, как ответить на этот колючий вопрос, таивший некую подкавыку.

– Согласна, в поле особо не поспишь, – сказала она и снова впала в глубокую задумчивость, порождённую смятением в выборе достойного места для ночлега.

– Давай, не стесняйся, я, правда, не обижу. Тебе всё равно некуда ехать.

– Да, ты верно говоришь. Пожалуй, лучше заночевать у тебя. У родителей так-и-так делать нечего. Даже соваться туда не стоит! А других родственников или друзей у меня, к сожалению, тут, в городе, нет. Тем более, вон уже вечереет. Темно. Сумерки. Скоро ночь, – девушка помолчала и, вероятно, вспомнив что-то срочное, резко добавила. – Эх! Поехали, заводи.

Затрещал стартер, загудело стальное сердце под тёмно-жёлтым капотом. По резиновым жилам побежала вязкая и липкая кровь автомобиля. Сизый дымок очередями вырывался из блестевшего сзади хромированного глушителя. Взревела машина раз, другой, введя в дрожь листья гордого тополя, и, вылетев кометой из бледно-сиреневого накуренного облачка, помчалась вперёд, в необъятного размера муравейник, выросший тёмно-серой, почти чёрной стеной, на которой мелькали беспорядочные тени сновавших туда-сюда беспечных людей. Только высокий тополь остался на одиноком пустыре среди редких жестких трав и бурьяна. Он медленно погружался во мрак грядущих сумерек. Выступавшие на гладкой коричневой коре жилы сочились густой темнотой, непроницаемым коконом обволакивавшей всё дерево целиком. Буро-зелёные листья тихо кашляли в рассеявшемся выхлопе автомобиля. Пожилой тополь недовольно, даже немного сердито, с искоркой нравственного укора, ворчал на удушливый дым, на беззаботных и легкомысленных молодых людей. Его ветви беспомощно дёргались не в силах разогнать мглу. Старый тополь долго жил на своём веку и твёрдо помнил всё, что происходило здесь ранее с незапамятных времён, начиная с первых лет и заканчивая сегодняшним, последним днём. Линси и Эдуард – эта молодая пара была далеко не единственной из всех тех, которые приходили под его широкую крону в поисках прохлады во время летнего зноя, сидели или веселились, играя в снежки вокруг колонны замёрзшего тела. Он помнил, как дети, подбирая высохшие чёрные сучки, отвалившиеся в неистовой драке со старцем-ветром строили из них шалашики; бегали друг за другом; хвалились, у кого длиннее или ровнее палка; и сражались, словно рыцари на острых мечах и копьях. Он ощущал приятный коптящий дымок давно потухшего костра, разведённого рядом с его могучим стволом; чувствовал, как пропекалась старая, спрессованная столетиями серая земля, как тепло от горячих углей кусало за хромые, изуродованные камнями толстые корни. Он слышал песни под гитару у этого костра, задушевный мотив которых мог растрогать до слёз даже самого чёрствого, сухого и флегматичного прагматика-рационалиста. Он видел беглого преступника, чей страшный дикий вид, голодные горевшие бешенством глаза нисколько не испугали премудрого тополя, смотревшего в лицо самой смерти, когда ужаснейшая буря разыгралась не на шутку. Тогда небо мрачно посинело. Солнце погасло в надвигавшейся темноте. По земле картечью застучал крупный дождь. И вдруг небеса разверзгнулись, и выпущенный на волю громадный смерч принялся гулять по полю, круша всё и вся на своём пути, не щадя никого и ничего. Тогда тополь выжил в неравной схватке со стихией. Его мускулистые корни крепко держались за землю-матушку, его могучий, закалённый временем ствол, шатаясь и изгибаясь, словно хворостинка, грозил сломаться, но всё-таки не сломался, не треснул, не сдался врагу. Он выстоял. Его кожа хранила на себе отпечатки той чудовищной бури, поверх которых виднелись шрамы совершенно иного характера. Старый тополь держал в тайне один человеческий секрет – вырезанное стальным ножом на коре дерева сердце и пару букв, инициалы «H» и «J», – знак преданной любви этих неизвестных людей и вечной верности самим себе и своим чувствам. В тот далёкий миг наточенный, будто бритва, клинок больно вонзился в мягкую зеленоватую плоть, мучительно медленно (но боль была терпима) вырезая ценные для юных душ символы. Тополю можно было признаться во всём, зная, что он поймёт, простит, растолкует непонятный вопрос и молча стерпит неукротимый слепой человеческий гнев, настолько жалкий и никчёмный, не имеющий веса и абсолютно бездарный, что грош – цена этому низменному порыву эмоций. Он видел чувства молодых пар, наблюдал и любовь, и неукротимую страсть, и заливистый смех, и неутешные слёзы, и ревность, и ненависть, и алчность, и злость. На его глазах ломались прошлые и плелись новые судьбы, рождались и умирали надежды, мысли и фантазии. Встречались одни люди и расставались вторые, женились третьи и разводились четвёртые. Жужжание поршней у самолётов, похожее на детское бренчание пальцем по нижней оттопыренной губе, сменилось свистом реактивных двигателей и залпом огненной струи из горячего сопла. Капиталистическое общество превратилось из индустриального в постиндустриальное. Колесо истории и развития катилось вперёд, отмеряя метр за метром пройденные человеком шаги. Всё кипело, суетилось, вертелось в сумасшедших ураганах, летало в гоночных балитах. Жизнь била ключом вокруг статичного тополя, уцепившегося за серую стоптанную почву. А он стоял. Появились постоянные гости – машины. Он стоял. Распласталась под жгучим солнцем новая дорога – он усердно стоял, словно часовой, на своём месте. Миллионы людей исследовали от края до края всю землю, промерили сапогами каждую её пядь, изъездили вдоль и поперёк необъятные прерии юга, устремились в космос, к ещё не открытым звёздам и планетам, заселённых воображением учёных, физиков и астрономов. А он стоял и молчаливо наблюдал за происходившим коловоротом событий. Тополь распустил свою редкую крону, раздвинул в сторону охапки корявых сучьев. Ему не было совершенно никакого дела до земной суматохи. В уповании на спокойствие он обратил свой усталый, хмурый, досадливый взор на синюю небесную чашу с рассыпавшимся по ней бесконечным множеством серебряных астр. Бытовало в народе поверие, что после смерти плохая душа падала в кромешную тьму и там затухала в полном одиночестве, а хорошая – улетала наверх и становилась светлой звездой. Тополь думал, что, когда листва его побуреет и разнесётся ветром по миру, когда его могучее стройное тело съедят ненасытные личинки короедов, когда трухлявые сучья, обессилив, свалятся на траву и станут убежищем для муравьёв, кусочек коры с инициалами влюблённых найдёт какой-нибудь добрый человек и, осознав всю важность сокровенной тайны, канувшей в черноту забвения, заберёт к себе, и бережно завернув в убогую тряпочку, уложит в особое укромное место, например, сундучок или резную шкатулку, тогда, возможно, его душа (тополя) воссоединится со своими блистающими собратьями и будет смотреть, как внизу тоже кто-то мечтает оказаться высоко-высоко, на чугунно-фиолетовом небе, среди звёзд, метеоров и точек желтоватых и голубоватых планет.

Эдуард, мастерски управляясь с рулём своего стального коня, лихо крутил его то влево, то вправо. С некоторой халатностью или даже беспечностью юный водитель держался за чёрный, обшитый искусственной кожей пластиковый штурвал кабриолета. Другою же – аккуратно положил на плечи своей спутницы и прижимал поближе к себе. Линси сидела в мягком пассажирском кресле, сонно склонив голову набок. Её каштановые волосы нежно и застенчиво, с лёгкой кокетливостью гладили лицо Эдуарда и слегка щекотали чувствительную кожу щёк.

Кабриолет въехал в коттеджный посёлок уже под покровом ночи. Он тихо катился по ровной дороге, шурша серыми от налипшей пыли шинами по асфальтовому покрытию. Юный водитель плавно крутил «баранку», из-за чего казалось, что автомобиль не двигался на колёсах, как обычный наземный транспорт, а медленно плыл в сумеречном течении улиц. По сторонам шеренгами тянулись низенькие дома с жёлтыми окнами, в которых попеременно то появлялись, то исчезали безмолвные тени людей. Линси сидела и с интересом, словно на некую редкую диковину, смотрела на их немые сцены, на чёрные призраки-деревья, выползшими из-под земли, дабы преклониться перед сутуловатым месяцем, чьё всевидящее око, обтянутое тонкой белёсой бельмой мглы, грозно наблюдало с высока. Свет мелькавших фонарей отражался в больших и ясных, как хрустально чистый, без ряби осенний пруд с застывшей подобно стеклу гладью, глазах скромной, неразговорчивой девушки. Как зеркальная вода озера, они играли переливом отблесков бледных искусственных лун. Это завораживающее зрелище приковывало к себе мимолётные взгляды молодого человека и заставляло наслаждаться их внеземной лучезарной красотой. Но в бездонных, словно широкий синий океан, глазах девушки, похожих в темноте на два крупных чёрный бриллианта, сверкали вовсе не восхищение над жизнью, светлая радость или тихое умиление. Нет! Там, в самих чертогах бесконечной глубины, таились маленький трясущийся страх, беспокойство за своё будущее, которое всё ещё перекидывала старуха-судьба из одной обветшалой руки в другую, царапая его сухими жёсткими пальцами с выпиравшими шишками костлявых суставов. Загадочная безмятежность тревожила сознание и душу юной Линси, часто погружая её в глубокомысленные раздумья. И из чёрных агатовых кружков её зрачков, окованных карими ожерельями, на молчаливого собеседника смотрел грустный женский внутренний мир, пустынный, застланный руинами прошлых тщетных надежд под пепельными тучами безбрежной неизвестности. Этот печальный взгляд не мог оставить равнодушным никого. Большие прекрасные глаза. Как жалко, что не было в них простого человеческого счастья.

– Дорогая Линси, не грусти! – сказал Эдуард, заметив поникший вид своей спутницы.

Автомобиль жёлтой молнией мчался, озаряемый оглядками и окликами фонарей, в буре бушевавшим за ним роем назойливых пылинок и частиц песка.

– Осталось совсем немного, потерпи, – продолжил он.

– Почему потерпи?.. – проговорила девушка, заворожённая полётом своих мыслей. – Мне нечего терпеть…

– Мне интересно только одно: отчего ты не спишь?

– Не знаю, просто… не спиться. Тут так хорошо!.. Ветер, звёзды… Ночь… Фонарики… – последнее слово она произнесла с оттенком веселья.