Чтение онлайн

Придя домой, после того разговора, Астерий Мун садится за стол. Комната освещена. Колышется занавесь. Он достает из кармана пальто клочок бумаги, разворачивает его и читает вслух написанное:

“…И в конце и вначале сыгранной роли,

Скажу – помни, помни, memento mori”.

Умер Астерий в своей комнате, не мучаясь и не жалея. Его похоронили в той могиле, которую он самолично выкопал, как святой монах, который сам выстрогал себе гроб и положил его в свою келью как напоминание о бренности земного бытия. Поговаривают будто в тот день слетелись сотни воронов, дабы почтить его, а одного по-прежнему можно увидеть возле того места, где поэт похоронен. О нем забыли, скоро и бесповоротно. Также и книга его позабыта, пылится в хранилищах библиотек. Но если вам посчастливится открыть ее, то увидите на первой странице посвящение девушке по имени Алисия. Никто, увы, теперь не сможет сказать вам кто она и откуда, но одно ясно, к ней он был неравнодушен, он питал к ней нежные чувства, любил ее, “Моей музе…”, так он написал. Он умер, будучи умиротворенным, зная, что помог ей хотя бы в чем-то и посвятил труды ей, да, он не в силах был сделать ее счастливой, и дать ей то, о чем она мечтала. Алисия хранила ту книгу, как сокровище, как его частицу. Их пути разошлись, однако душами они сплелись, и никому не разъединить их в вечности.

2010г.

…Грехов юности моей и преступлений моих не вспоминай; по милости Твоей вспомни меня Ты, ради благости Твоей, Господи!…

Псалом 24:7.

Еще долгие годы жители окрестных деревень и прихожане церкви настоятелем, которой и по сей день является отец Вильям, будут слагать, передавая из поколения в поколение легенды о замке герцога Краусвеа, ныне прозванного замком Даниэлы Затворницы. Многие люди склонные верить в сверхъестественные явления, представляют себе бестелесного холодного призрака сияющего кометой блуждающего посреди тьмы заброшенных стен. Где временами слышны завывания и молитвенные крики, нарушающие ту безмятежную тишину. В окнах изредка мелькают огни свечей, зажженные невидимой рукой, шелест женского платья и беззвучные причитания ожидают безрассудного путника, неудачно нашедшего себе ночлег в одной из многочисленных комнат замка. Но так ли правдивы рассказы, насквозь пропитанные страхом, можно ли верить в их истинность? Подскажет прошлое, в котором все в один короткий миг преобразятся, мертвые тела оживут, старицы помолодеют, замки станут вновь удивлять своей роскошью, пыль исчезнет, став вновь частью людей, многим событиям еще предстоит свершиться, но ничего, увы, невозможно изменить.

Историю эту знали лишь два человека, коими не одним из них я не являюсь. Но сыграв в ней малую, отведенную мне роль, изменил многие судьбы, разрушил, может быть, и стоя на смертном одре, я спрошу себя, а правильно ли я поступил; храню по-прежнему надежду на то, что Господь мне ответит, даровав, наконец, покой.

“Женщина – запретный плод, вкус которого подобен падению”.

Когда дорожная пыль рассеялась, и тени начали наполняться формой, средь дневного летного освещения и на фоне лесного массива нам предстает молодой джентльмен, так научно изучающий со всем любопытством ту картину, что написана будто бы только в его искушенном воображении или плодом чужой фантазии. Он чувствовал на себе всю тяжесть обратной перспективы, образ, сошедший со страниц готического романа, и замок Отранто навеял ему о былом величии. Замок, открыв ставни своих глаз, смотрел на человека и пытался постичь потаенную душу нового гостя. Имя ему Геральд, он, стоит в черном плаще, из-под которого выглядывает ворот чересчур белой рубашки, также серый камзол дает о себе знать; поправляет на руках перчатки и легко вращает трость, томится от ожидания, готовый вступить в неизвестный ему доселе мир, преградой в который служили большие запечатанные ворота. Отпереть порыжевшие замки должны были с минуту на минуту. Экипаж позади джентльмена одиноко жил своей жизнью и кучер уже успел свернуть табак, закурить, пуститься в странствия по своим простым и не столь важным грезам. Время шло. Должный прием не был оказан, начало казаться, что неведомая сила не позволяет полностью войти в свои права и владения Геральду Краусвеа, хозяину сего замка и окрестных угодий, лесов и других мест. И не забудем объявить тот факт, что всё это старинное, но от того не потерявшееся великолепие, с недавних пор приобретено на законных основаниях за некую баснословную сумму, чью цифру теперь не скажет вам никто, одно ясно, очень даже кругленькую. Отныне финансовые затраты позади.

Джентльмен ходит взад-вперед, убрав руки за спину и смотря под ноги, будто уже начиная шагами измерять свои владения. Солнце пекло и лишь ветер усмирял жар. Лошадь копытами рыла землю, так им наскучила та сцена, что разыгралась перед ними или их роли третьего плана им были не по душе.

Еще один час и Геральд останавливается, поворачивается к кучеру и приказывает ему перелезть через ворота и отворить их. Терпение его иссякло, правила приличия потеряли всякую силу. Небритый мужчина с коричневато-земляной шляпой на голове, невнятно обрадовался порученной ему работе. Но вскоре ему предстояло огорчиться, ведь он оказался, бесполезным, когда влезая на прутья ворот, они чудесным образом отворились, под тяжестью груза на них повисшего; ржавые замки сломались, они оказались не запертыми. Джентльмена это положение вещей огорчило и в то же время разозлило, та глупость, которая не позволила ему прикоснуться к преграде и то безрассудство дворецкого, не соизволившего должно запереть ворота и встретить своего хозяина. Но как бы то ни было, путь был чист и Геральд сев в карету, продолжил движение дальше, к замку.

Сквозь окошко, взору его показались более явные и не менее атмосферные притязания, того оплота одиночества и скорби, того недвижимого памятника чьей-то потерянной навеки тайны, создатель которой унес все ответы в могилу. Черной кляксой на белой бумаге казался замок, чьи очертания постепенно открывались и строгость форм, строений, поражали своей монументальностью. Даже летняя свежесть и яркость красок не могли унять неприкаянный дух этого места; будто бы грозовые тучи наполнены сверкающими молниями и зарядами грома стращались над величественными башнями, словно зловещий туман, поднимаемый из подвалов-катакомб вот-вот соединившись с воздухом, откроет незримую дверь между живыми и мертвыми. Но возложив представления на успокоение, из-за долгого пути, Геральд. без интереса, пустым взглядом приветствовал замок Краусвеа, мысли его наполнены лишь воспоминаниями о былой забытой жизни, в которой пульсировало всё и в то же время ничего. Он, уже не заметив для себя, перешел на третий десяток лет, привыкший к однообразности повседневного движения бытия, он испытал страх, узнав о неожиданном и столь многозначительном повороте судьбы. И это страх утраты, в меньшей степени, чем может показаться, также молниеносный и долгоиграющий, и лекарством ему послужат отвлечения, что теперь в изобилии обитают вокруг.

Если бы мы встали возле входной двери и незаметно для чужих глаз посмотрели в маленькую замочную скважину, то увидели бы подъезжающую карету, запряженную двумя серыми лошадьми. И наш любопытный взгляд приковал бы к себе без смущения, тот задумчивый и безрадостный человек, который окинув серыми глазами остов средневековья, медленно выходит из экипажа. Сопровождая выход тростью, другой рукой он приглаживал слегка растрепанные чернильные волосы, когда-то аккуратно уложенные в хвост, а потом еще долго не решался подойти ближе к замку, хотя недавно готов был ветром пронестись по уголкам, столь странно-сказочных мест, но то был лишь порыв.

Словно меланхоличный аскет, стоя перед вратами Данте, двумя руками опираясь на трость, Геральд потупив голову, ожидал чего-то, то ли прилива уверенности, или дуновения ветра, направившего его к двери. Но замок был пуст, и поэтому ни одна живая душа не желала сопроводить прибывшего гостя. И тогда издав неслышный вздох, он направился в замок, со всей решительностью и интересом, что в последние минуты преобладали над другими его первостепенными чувствами. Несколько шагов. Дверь отворилась; без скрипа и других звуков; будто давно ожидая лучи солнца, годы, не посещавшие те пустоты. И должно быть Геральд испытал тоже ощущение покоя, когда после смерти тела люди видят свет, но ему во всей красе заиграла тьма. Он нарушил безмятежный покой пыли и запустения, злых духов и забытых покровителей. Свет со стороны двери оживил все те проявления, что так непосильно пугают людей-суеты и имя их – старость и одиночество. Джентльмен нисколько не устрашился, а живо представил иную картину, нечеткую, но от того столь заманчивую. Сняв плащ, он повесил сей черное покрывало на спинку аккуратно шитого красным бархатом и сукном кресла. Поставил трость к столику возле заколоченного окна, столь неаккуратно обитого прогнутыми досками, должно быть в спешке, сквозь щели просачивались прядки белого света, на все том же предмете интерьера стояла ваза с высохшими цветами, а именно то были багровые розы, лепестки коих померкли, частично опали, истлели, давным-давно потеряв свой первоначальный аромат. Ко всему уже прикоснулась старуха ветхость, но каждый предмет таил в себе память о былых свершениях. Найдя старый канделябр, с тремя чашечками со свечами, от которых осталась лишь четверть, Геральд чиркнул спичкой и зажег закоптившийся подсвечник. Ему не терпелось увидеть столь таинственное место, покуда не явится хотя бы кто-нибудь.

Знаток истории и любитель не открытых островов, ему редко доводилось быть первооткрывателем, и тогда ему представился удобный момент, закрыть пробел в жизни.

Чье-то леденящее душу дыхание колыхало огни свечей, отчего тени двигались и перемещались по комнате, фантом, имеющий схожие очертания медленно, но ровно двигался в такт за преследуемым господином. Из мрака выплывали люди, что словно в клетке находятся в пределах резных позолоченных рам, кои со временем осыплются, превратившись в труху, быть лишь образами они обречены. Из глубин старины величаво, со всей гордостью возносилась архитектура, а именно резьба, арки, лестницы, амфитеатры, загромождение комнат задуманные как обитель минотавра. Архитектура была когда-то изящна и кокетлива, словно реверанс неопытной леди, при этом крепка, долговечна и непоколебима как вера праведника. Так бывает, когда буря и штиль постепенно утихают, волны более не испытывают жажду накрыть друг друга, а ветер излив всю свою ярость, тяжело дыша, наконец успокаивается, тогда видны горестные обломки недавно затонувшего корабля, мачта пронзая море устремляется вверх, но ничто уже не сможет помочь ей вновь распустить паруса и веять на фоне безоблачного неба. Также и джентльмену, то умершее, но не потерявшее дух зрелище, по-прежнему не внемлет пророчествам времени. Просыпаясь утром, мы открываем глаза, снова закрываем, моргая и морщась, видя солнечный свет, он так незыблем, таким же образом, окружение слепло от неяркого огня. Шаги гулко отдавались, половицы изредка поскрипывали, ковры шелестели, и очередной звук заставлял напрячься каждый нерв. Тьма расступалась, за спиной снова сгущалась. Бесформенные колебания возрождали некогда забытые страхи детства, тех темных углов, шкафов, одежд висевших на спинке стула, явственно напоминающие очертания необъяснимого. Но с годами соорудив в себе крепость мировоззрения и храм духовности, делаем один простой, но в то же время многозначительный вывод – что мы боимся не темноты, а то, что в ней способно скрываться.

Монотонность окружения сдавливало органы чувств, в этот момент могло со всей легкостью пригрезиться, что угодно и что-либо имело право стать грезами. Блеклые видения могли бы инсценировать прошлую жизнь, и без особого промедления услышали бы со стороны зрителей бурные овации в виде криков и воплей пощады. Но столь редкие сцены не посещали более замок, или…

Дверь отварилась, единственная незапертая во всем массиве комнат, по велению руки отнюдь не призрака, а Геральда, на ощупь нашедшего заветную ручку. Минуту, две, он еще стоял, не решаясь переступить порог, словно злое существо, жаждущее приглашения, ведь только так оно сможет войти. Свеча мерцала. Решимость возрастала, и вскоре, шагнув, он вступил во всю ту же темноту, но то место было иным. Запах цветов, что-то еще, божественное. Струйки ветерка проникали сквозь доски, колыхалась занавесь, виднелись очертания кровати, туалетного столика, скромного шкафчика. Он поставил подсвечник на столик, и теперь лишь некоторая часть комнаты стала освещена. Определенно женская по своей внешности комната, но некоторые ее детали казались довольно странными. А именно занавешенное черным покрывалом зеркало висело на стене, будто траур давно миновал, но скорбь, научившись у любви бессмертию, вечно будет пускать здесь свои корни.

В стороне двери мелькнула тень, стук шагов эхом прозвучал в тиши. Геральд обернулся, но ничего не увидел. Затем снова простучали призрачные сапоги. Выглянув из комнаты, джентльмен увидел черный силуэт, сначала тот стоял неподвижно, но потом будто учуяв добычу, направился навстречу не званному гостью, по лицу которого танцевали лишь несколько бликов.

– Так, хотя бы кто-нибудь соизволил приехать вслед за нами? – быстро произнес Геральд.

– Боюсь, нет, ни одной живой души я не видел. – сказал кучер, приняв, наконец, очертания человека.

– А ключи, вы нашли их?

– Нет. Слишком темно или они вообще здесь не водятся.

– Теперь я действительно чувствую себя вором, проникшего в чужие владения, а точнее обманутым вором, ведь здесь словно склеп, лишь останки.

– И что прикажете делать…

– …В столь неприятнейшей ситуации? Вижу только один выход, заночевать в одной из незапертых комнат замка, а утром уже решить эту проблему. Помимо прочего можно снова преодолеть проделанный нами ранее путь и остановиться в какой-нибудь более благоприятном и гостеприимном месте. – говорил джентльмен всматриваясь в сверкающие глаза кучера. – Вижу, вам приятен этот исход, но усталость и ваше мастерство до добра не доведут. Так что, располагайтесь.