Чтение онлайн

— Гилберт, — сказал я, — благодарю за совет, а теперь бери ребят да вали к Караульне, предупреди мастера Уилла, чтоб ужинал без меня, коли не дождется до сумерек.

Глупейшее, прямо скажем, намерение в незнакомых местах, в тумане остаться одному. Но я еще не знал обычаев этого края. Гилберт взглянул на меня, казалось, с облегчением и еще с каким-то смутным чувством, а после повернул коня и забрал своих. Порывом ветра разорвало туман, сразу стало видно Караульню и горы на западе, я запомнил направление, а после все заволокло снова.

Необычно было вдруг остаться совсем одному. Я и сейчас приписываю происшедшее лишь обостренным чувствам, но кто я такой перед Господом? Тишина охватила меня, только мягкий постук копыт да писк ржанок в тумане достигал слуха. Не только вынести ярость на вольный воздух, но и выпустить ее погулять. Я пустил коня шагом вспять течения Уайтропа, перехватил рукой «щеколду», положил поперек луки седла. Выругался, раскровив палец о наконечник болта — несильно, но чувствительно. Остановился, спешился, достал из седельной сумки ломоть ячменной лепешки и сыр — несколько крошек, замаранных кровью из пореза, просыпались на землю, есть расхотелось. Туман опять расходился клочьями и спускался в самые ноги галлоуэя, застилая мне путь, но подманивая видами близкого Хермитейджа. Лошадка всхрапывала и тыкалась носом мне в плечо, никакой опасности мы с нею не чувствовали. Мне пришло в голову по ручью дойти до леса, но я так и не понял, как лес оказался вокруг меня, а сам я — у подножия холма, Уайтропский ручей же давно пропал.

На Девять камней я вышел потому, что сбился с пути, а еще потому, что дурно заорала коза. Козу тащил на веревке прямо от ветхой хибарки какой-то парень, коза упиралась и верещала, в парня же вцепилась патлатая старушонка. Старуха выглядела — в чем душа держится, коза выглядела не лучше.

— Что здесь такое?!

Когда я заговорил, замолчали все трое, потом мужлан вытер лоб и сказал:

— С этой поганой твари одни потравы… весь огород мне затоптала!

А мне и в голову не пришло, что на середине марта да в лесу — какой там огород, потрава какая, всё принял за чистую монету. И опустил было руку в кошель. В глазах парня загорелся понятный огонек: мальчишка, один, с конем, с кошелем. И он шагнул ко мне, бросив козу, куда быстрей, чем я сообразил про арбалет у луки седла:

— А ты тут что за черт такой выискался?

Драться на кулаках меня когда-то в прежней жизни учил Крейгс, светлая ему память, да очень давно не приходилось. С каким наслаждением я пустил в ход правую! Епископу не пристало, конечно, но что же делать. С земли болван поднялся с разбитым носом, когда «щеколда» была уже у меня в руках:

— Проваливай. Пристрелю.

Это были понятные слова. Взведенная «щеколда» прибавляет ума хоть кому.

— Ты что ж, думаешь, на вас, Хепбернов, и управы тут не найдется?

Я без спешки поднял ложе к плечу, прицелился — скота мигом сдуло с линии полета болта и вообще с глаз моих. Старуха все это время молчала. Коза, сорвавшись с веревки, бросилась в хибару, высунулась в окно и принялась изучать меня оттуда на манер черта с церковной фрески. Поэтому, когда раздался голос, я сперва вздрогнул — показалось, именно она и заговорила:

— Откуда ты, молодой лорд?

Но нет, то была хозяйка хибарки и козы. Старуха стояла в пяти шагах от меня, сгорбившись, свесив руки плетьми, рассматривая меня с не меньшим удовлетворением, чем коза.

— Из замка.

— Значит, в Караульне появился хозяин. Смотрящий. Славно, славно. Ты будешь новый хозяин? Ты не похож на них, Хепбернов.

Опять меня ткнули носом в то же, из детства — «не нашей породы», как говорил первый граф.

— Хотя я сперва спутала тебя с тем, прежним, — продолжила старуха, — сослепу. Уж не держи зла. Сложением вы словно бы одно, хоть я и не видела его молодым.

И внезапно я понял, о ком она говорит. И она!

— Я его младший сын.

— Жаль, что не старший. Ну, говори, что ты хочешь.

— Хочу?

— Зачем ты пришел ко мне?

— Я пришел? Я услышал вопли твоей козы да ругань того невежи!

Она засмеялась, от этого ветхая плоть ее, облаченная в ветхое же тряпье, затряслась, напоминая о dance macabre:

— Так значит, коза виновата! Он-то невежа, а ты, сразу видать, учен! И при том не знаешь, что это за место, голубчик?

— Я, мать, не здешний.

— Здешний или не здешний, девять камней всегда возьмут свое.

Я оглянулся. Здесь окрест не было ничего живого. Ветер разорвал туман в клочья, мы стояли у подножия невысокого холма, вершина которого, голая, как лысина старика, была увенчана низкой короной из рассеянных камней. Но ни фермы, ни деревни поодаль, ни одного признака или звука, говорившего бы о близком жилье. Ранняя весна, лужи в низинах превращают почву в топь. Взгляд мой уперся в ее скверные, явно прохудившиеся башмаки:

— Ты здесь одна живешь?

— Одна. Но мне есть с кем поговорить тут, на камнях. И они разговаривают со мной.

Случай понятный. И запустение вокруг говорило о том же:

— Мать, ты не в себе. Есть ли кто из родных, чтобы присмотрел за тобой? Если же нет, приходи в замок, кусок хлеба и кружка горячего эля неимущему найдутся всегда.

— Я одна много лет, трижды и трижды дольше, чем продлится твоя жизнь, молодой лорд. В Хермитейдж! — она засмеялась. — В Хермитейдж за гостеприимством Сулисов и Дугласов? За мной, было время, ходил один из лордов, да то не принесло счастья ни ему, ни мне. Здесь он и умер, еще прежде, чем взял его король Роберт. Я помню, как потом бедный Алекс грыз в Хермитейдже себе пальцы от голода, а дружок его Уильям, тогдашний хозяин, передавал ему иногда хлеб из золы и пепла, чтоб подольше мучался… только я одна и осталась, кто помнит это! А теперь завелся новый лорд, молодой, который зовет меня в Хермитейдж на кружку горячего эля! Ты добрый мальчик, но стены падут, если я войду.

От ее тихого квохтания — вместо смеха — пробирала дрожь. Или от сырого ветра. Она явно была помешанной, не иначе. Я видал таких в лазарете у францисканцев. Тихих отец Джейми оставлял при обители и просто кормил, поручая посильную работу. Буйных приходилось связывать, окроплять святой водой и отчитывать. Пред духовной силою отца Джейми их бесы обычно смирялись. Но то были мужчины. Любопытно, что бы настоятель велел мне теперь? Тут-то явно второй случай. Я ее не боялся, но и помочь ничем не мог, помощь она отвергла. Пока я думал, старуха вновь окинула меня взглядом. Сбивало с толку, что речь ее была абсолютно здорова, ни в чем не поражена безумием, кроме смысла:

— Но ты, счастье твое, не Сулис и не Дуглас. Ты всего лишь Хепберн, хотя и вы — псы бешеной, лютой крови. Что дашь ты, чтоб твоя собственная кровь не сгнила?

— Моя кровь? — я ничего не понимал.

Она пояснила:

— Твой брат умирает сейчас в Караульне, верно? И умрет, если ты не поднимешь руки. Покажи мне свою правую.

Отец Лев, надзирающий за лазаретом, говорил, что душевнобольным перечить — дурное дело, бессмысленное. А старуха заморочила меня болтовней, я не успел отступить, как схватила и за руку — и тут же отпустила:

— Да что же ты не сказал-то, молодой лорд?

— Что я должен был сказать тебе? Прочь с дороги. Коли не хочешь моей помощи — не стой на пути.

Взял галлоуэя под узцы и пошел.

Но тут в спину мне раздалось то, отчего я остановился:

— Так и сказал бы, что окрещен убийцей… Неблагословенная рука, выкупи у холмов жизнь своего брата.

Моя лошадка всхрапнула, вырвала повод и вдруг понеслась вперед. Я обернулся.

Вытащил из-за ворота подаренный матерью крест, но ведьма и не подумала рассыпаться прахом, как подобало. Она улыбалась. Великое значение имеет крестное знамение: никогда не знаешь, что принесет подступающая ночь. Я занес руку…