Чтение онлайн

Тайник действительно был — и был полон бумаг, а также хранил несколько мешочков с самым дорогим: пули, наконечники болтов, что там еще может быть ценно для моего брата… и деньги были тоже. Наскоро пересчитал добытое. В кошеле, где Патрик мне обещал сотню, не хватало ровно двадцати.

Два раза по десять.

Я глянул на него, но он уже задремал. А лекарев мальчишка в углу давненько спал, прикорнув на ларе.

На другой день морок Девяти камней растворился в рутине повседневности. Я выдал денег Мэттьюсу, потолковал с Кроу, застрял в оружейной — Франц в этих двух комнатах Тюремной башни впадал в экстаз, сходный с религиозным благоговением, он приискал тут для своей книги, своей проповеди немало добрых слов и годных клинков, и каждый опробовал на руку — как ложится. Мы с ним отошли от практики ежедневного боя, за что Хаальс ревниво корил меня, а я все обещал вернуться к полезной привычке… Уилл же занимался ребятками и конюшнями, за что я был ему премного благодарен, и расцветал за этим делом. Подошло время обеда, когда меня вызвали к воротам. Если вам не доводилось бывать в Караульне — зев ее, узкий и без того, расположен на возвышении, выше уровня замковых стойл, и перегорожен двумя коваными решетками, образующими, когда опущены, безжалостную западню для врага: в бойницы, проделанные прямо в своде ворот, в их толще, можно лить кипящую смолу на головы нападающим или осыпать их градом стрел. Так здесь и поступали с непрошенными гостями неоднократно. Да и у гостей приглашенных поджилки не могли не дрогнуть при входе под этот свод… Ныне же обе решетки были замкнуты, в клетку напросился редкостный зверь: невысокий парень, в одежде самой простой и привычной для матерого рейдера, однако с его видавшего виды боннета свешивалось три тонких орлиных пера. Плащ обшит черно-белым кантом и заколот брошью с головой сохатого. Чужак расхаживал меж решетками взад-вперед, ожидая хозяев, похлопывая хлыстом по голенищу высокого сапога, забрызганного грязью, без малейших признаков беспокойства — казалось, все это его забавляет, и только. Он окинул меня таким взглядом — и он — словно увидел нечто, на редкость знакомое. И осклабился:

— Хепберны, вы в уме ли вообще? Почему меня тут держат битые четверть часа, как рыбу, сдохшую в садке? Если хотите жить в Долине долго, следует знать соседей в лицо…

— И любить? — с сомнением осведомился спустившийся тем временем к воротам Уилл.

— Любить не обязательно, а знать надо, — отрезал пришелец.

— А ты, собственно, кто?

— Уолтер.

— Ну, доброго дня, Уолтер. А дальше?

— Скотт. Уолтер Скотт.

Он сказал это так, что словно следом за представлением всем присутствующим надлежало бухнуться на колени, но Уилла таким было не пронять. Уильям Хепберн только кивнул:

— Добро пожаловать, Уолтер.

— Вот так-то лучше.

Позже я узнал, что после того, как выжил на Флоддене, он всегда подходит к раздаче.

Его рыжие кудри тлели солнечным лучом под боннетом даже в полумраке решетчатой западни Хермитейджа — ему на вид было чуть за двадцать, и он был опасен, опаснее большинства в Средней Марке, и по власти — лорд Бранксхольм, и по нраву, и по нутру. Половина крови Керров текла в его жилах, и никто не сказал бы, что спокойная половина. То был Грешник Уот. Еще его звали Злобный Уот и Уот Вне-Закона, несмотря на юные лета. Маленький, гибкий, худой, жилистый, в точности подобный мне по фигуре. Лязгнули цепи, по жесту Уилла ближняя к нам решетка пошла вверх. Уот просочился внутрь, ступил под свод Караульни, окинув ее стены взглядом — с тем удовлетворением, с каким смотрят, когда приценяются к своему:

— Да ребят моих пустите погреться, любезные хозяева… нынче ветрено, а там их немного, дюжина-другая разве наберется, не потесним… Ну, что тут у вас случилось?

Довольно странно было бы выбалтывать семейные дела этому доброхоту с холодными глазами. И совершенно неясно пока, зачем он прибыл. Однако гость тут же с подчеркнутым простодушием раскрыл карты:

— Эндрю Керр, сын Средней марки покойного хранителя, мне сродни. Я от него, и наслышан, что в Хермитейдже не всё слава Богу. Дай, думаю, загляну, чай, не вовсе чужие — соседи. Может, чем смогу быть полезен вам… в этих краях.

— Чем именно? — прямо спросил Уилл, осматривая гостя с ног до головы. И замедлился глазами на крупной плечевой броши, и по той мелочи, что поменялась в его лице, я понял — он узнал эту брошь.

— Чем — пойму, когда узнаю, в чем дело. Каждый второй рейдер в Долине болтает, что у вас уже с неделю неладно. А вы смотрите тут на меня, как баран на колотушку в базарный день. Неладно с…? — подсказал бес Уолтер.

В конце концов, он это наверняка уже знал от тех рейдеров, ни к чему таиться. И я кивнул:

— Неладно с мастером Хейлсом. Ранен.

— Надо же. А мне сказали, он уже умер.

Обыгрывать на полшага вперед, держать лицо — всё то, что, как мне говорили впоследствии, я умел — всему я учился здесь, в Хермитейдже.

— Господь милосерд, — отвечал я с таким весом, словно Господь таки стоял у меня за спиной на подхвате с булавой в руке, а коли не Он сам, так святой Андрей.

Уолтер цепко взглянул на меня и улыбнулся. У кого другого, я слышал, от этой его улыбочки мороз по спине шел, но мне после первого графа Босуэлла было привычно, даже и не прохладно.

— В холл пожалуйте, — пригласил Уилл, вспомнив наконец о приличиях. — Сэр Уолтер…

Он совершенно точно был наслышан о нашем госте, а мне приходилось схватывать на лету. Нигде я не говорил в тот год так много, как в Лиддесдейле. И то были отнюдь не рыцарские — рейдерские разговоры. Мне пришлось учить эту манеру речи как новый язык — и новый язык тоже. Здесь говорили на смеси западного гэльского, шотландского, английского с добавлением местных воровских словечек. И долгие паузы, и многозначительные длинноты, и полуулыбки, от которых в глазах не появляется тепла. Неверно оброненное слово здесь могло стать источником кровной вражды на три поколения вперед. И никто, решительно никто не давал скидок на юность. Достаточно высок, чтоб сидеть в седле галлоуэя — уже мужчина, и отвечаешь за то, что сказал. Да, разговор с Уотом многому научил меня.

И не только сам разговор. Злобный Уот до самой смерти своей оставался средоточием рейдерства Долины — и в добром, и в злом — кровная вражда родила его, вскормила и погубила, и он был плоть от плоти этих земель. В один миг мне показали, каков тут настоящий мужчина… Я смотрел и завидовал. Та четвертая часть души, оставшаяся некрещеной, откликалась на него всем телом — на запах власти, на суть повиновения, на проникновенное, справедливое, скорое возмездие, которое исходило от каждого его жеста, слова, взгляда. Сэр Уолтер Скотт Бранксхольм-Бокле был прирожденный вождь смолоду, и звериный морок вожака наводил он на людей. Его собственные ребята протекли в Караульню тишком следом за ним и сейчас вместо людской оставались при своем лэрде в холле, не бросаясь в глаза, греясь у камина, но далеко от главаря не отходя… захоти мы взять его, каким-либо образом повредить, трудненько нам бы пришлось! И повелевал он ими невнятно, неявно — жестом, взглядом, запахом почти, как матерый волк в стае. И повиновение их было бесприкословно. И даже наши, местные сучьи дети принялись стелиться перед ним так, что нам с Уиллом оставалось только переглядываться.

— Что тут у вас стряслось? — повторил Грешник Уот, плотно усевшись на лавке у огня. — Выкладывайте.

Я рассказал, как было — только то, что касалось ранения Патрика, но мой рассказ его не удовлетворил. Помычал, покусал ус, вопросил:

— А кто был в том выезде? Тащите всех сюда!

— Всех? — усомнился Уилл. — Всех я и не знаю.

— Всех, всех. Кто-нибудь да знает же всех? Каждый расскажет что-то свое, там, глядишь, и соберем в кучку нужное — без дерьма и соломы.

Уот как перешел в разговоре на ты, так обратно уже и не вернулся. Впрочем, в исполнении сэра Уолтера это выглядело не столь панибратством, сколь знаком дружеского доверия. И вместе с тем, дурак я был бы, кабы доверял ему до конца. А он раскусывал человека за человеком, поданных ему на блюде: тут мы узнали сполна, сколько было в рейде, кто где стоял, откуда пришли нападавшие, когда случился роковой выстрел… но, судя по лицу, всё было не то, что желал узнать Скотт. Из дюжины ребят все показали разное про тот арбалетный болт, хотя про смерть казначея высказались более-менее едино. Тут дозвались Симса, который с утра был на дальнем овечьем выгоне, и в том, как толстяк залебезил перед Злобным Уотом, сразу стал виден истинный вес нашего гостя в этих краях. А Злобный Уот, отнюдь не оправдывая прозвища, усмехался в усы, был обходителен с кастеляном, балагурил больше о погоде и ценах на овец, чем о деле… внезапно. И лишь под конец вдруг спросил того:

— Так ты же был там? Откуда стреляли? Не поверю, что с твоим, Свиное Ухо, поглядом ты да не увидал…

— Да не молоденек я уже, сэр Уолтер, с поглядом или нет. Не был там, не скажу. Вон Гилли моего спросите, — пожал тот плечами.

И вышел, отпущен, вразвалочку и спокойно.

— Он врет, — молвил Уолтер Скотт, едва за тем затворилась дверь.

— Откуда ты знаешь?

— Я чую, — он повел острым носом. — Я умею врать, я чую ложь завсегда. Это как запах пота, только куда тоньше, человек когда боится — всегда смердит. Посмотри в эту сторону, Джон.

— Почему ты помогаешь нам? — подал голос Уилл.

Братец внимательнейшим образом, молча, выслушивал все вопросцы Уота и все ответы ребят из своры Хермитейджа. И мой Франц тем временем тихо сидел у камелька, но можно было поставить крону на то, что все слышит — разве что хрящеватые уши не пошевеливались в нашу сторону открыто.

— О, — Уот ухмыльнулся, — тут все просто. Только дурак станет ссориться с хозяевами Хермитейджа, а я не дурак. Только дурак не захочет иметь бонда с хозяевами Хермитейджа, а я не дурак. Ты мне — я тебе. Месяц тому Симс отжал у меня с пустоши десяток серых овец, уверяя, что это ваши, беглые… так вот он и тут врет. Я хочу их обратно — так брату и передай, когда он придет в себя.