Чтение онлайн

Особо хочу сказать о Девятой симфонии, этом величайшем произведении не только бетховенского, но и мирового на все времена симфонизма. Мне не раз приходилось слышать, что, восторгаясь тремя первыми частями, люди прохладно относятся к четвертой, с «Одой радости», не понимают ее, а значит и всю симфонию в целом. Не понимал когда-то и я. В связи с этим расскажу одну довольно занятную историю.

В молодости я несколько раз слушал Девятую симфонию в Большом зале Ленинградской филармонии. Уж не помню, кто были дирижеры и с какими оркестрами, но можно не сомневаться, — высокопрофессиональные музыканты. И всякий раз уходил разочарованным — в себе, естественно: надо же, какой я тупица! — но и со смутным ощущением, что что-то здесь не так, не та музыка. Спустя какое-то время я сидел в очереди в парикмахерскую и вдруг услышал из установленного в приемной динамика (сами понимаете, каково было качество звучания) музыку — Девятая! Я сразу же забыл обо всем на свете. Прослушал до конца — так и не постригся в итоге, — зато испытал потрясение, какого еще не было в жизни. Под конец объявили: Лейпцигский симфонический оркестр, дирижер Герман Абендрот. Впоследствии я приобрел эту запись и слушал ее многократно, на гораздо лучшей аппаратуре, естественно. И не только эту запись — с Вильгельмом Фуртвенглером, Отто Клемперером, Гербертом Кегелем из более поздних. В результате я понял две вещи. Во-первых, необходимо конгениальное исполнение, особенно когда речь идет о столь сложном произведении. Во-вторых, я был неверно сориентирован. Ключевой вопрос, о какой, собственно, радости поет хор? Что за радость дарит нам, как очень образно написано у Ромена Роллана, Бетховен?

Ладно, попробую рассказать, как я понимаю эту симфонию теперь. Первая часть — полная драматизма борьба героя с судьбой, что-то подобное Пятой симфонии, но еще грандиозней. И судьба берет-таки верх. Вторая часть — отнюдь не всенародный праздник, как пытался убедить нас когда-то некий известный музыковед, но дьявольское наваждение, торжествующий (победу над героем) шабаш злых сил. Третья часть — признание поражения, величайшая скорбь и смирение. И вдруг — глас свыше: «Восстань, пророк, и вождь, и внемли», — но обращенный уже не к отдельно взятому герою, а ко всему страждущему человечеству! Весь этот хор в четвертой части — не людей, взявшихся за руки в чистом поле, но, как я понимаю, хор ангелов, и провозглашаемая ими радость отнюдь не земная, а радость обретенного через страдания Бога! Говорю вам, нужно было быть Бетховеном, чтобы впервые отважиться ввести в симфонию хор, ибо никаким другим способом нельзя было решить столь грандиозную, воистину космического масштаба задачу!

К сказанному добавлю, что не следует, на мой взгляд, придавать шиллеровскому тексту очень уж большое значение; музыка Бетховена намного выше его, но для солистов и хора нужны были слова более или менее соответствующие замыслу симфонии в целом, а Ода Шиллера (изрядно, кстати, перекроенная Бетховеном) лучше, чем что-либо другое удовлетворяла этому требованию. Что же касается Бога, то вера в Него у Бетховена была судя по всему не менее глубокой, чем у Баха, но если последний общался с Богом постоянно и естественно, как бы напрямую, то раздираемому всевозможными жизненными невзгодами Бетховену (плюс еще и совсем другой темперамент, конечно) приходилось продираться к Богу из трясины скорби и отчаяния, вера Бетховена была выстраданной, и однако же не было случая, чтобы он остановился на полпути.

Но я зарекся быть кратким... пардон, не могу не сказать хотя бы несколько слов о еще одном беспрецедентном, на мой взгляд, произведении — Тридцати трех вариациях на тему вальса Диабелли. Вообще-то это не единственный вариационный цикл у Бетховена (и не только у Бетховена, разумеется), но эти 33 вариации — нечто особенное, далеко выходящее за пределы, так сказать, «нормальной» человеческой гениальности. Новаторство и грандиозность — вот что позволяет мне столь категорично судить о них. Это — как волшебный кристалл, каждая из тридцати трех граней которого открывает нам какую-то из тайн мироздания; так повернешь — нечто светлое, радостное, этак — мрачное, почти пугающее; там — нега и журчание ручьев, тут — торжество могучих стихий; демонический шабаш вдруг сменяется глубокой, но светлой, видимо ангельской, грустью; и во всем этом — ничего личного, никакого лирического героя, присущего бетховенским сонатам. Почему именно 33 вариации? Может быть, потому, что сонат у Бетховена было написано 32? Все они по-своему гениальны, некоторые, 29-ая и 32-ая, во всяком случае, вообще не имеют себе равных (у Бетховена почти в каждом жанре есть такие никем не превзойденные творения), но даже на этом фоне Вариации на тему Диабелли стоят особняком, как Эверест! Возможно, Бетховен хотел как-то подчеркнуть эту обособленность, написав на одну вариацию больше, чем у него было сонат...

Но сейчас передо мной другая проблема: какие предложить вам стихи? Очень многое в моем творчестве прямо или косвенно связано с Бетховеном... пожалуй, все же 2-ую часть из неопубликованного до сих пор триптиха «Размышления», да и то в сокращенном виде. Итак,

К МУДРОСТИ

«Беспокойные слабые души блуждают

в потемках, напрасно ища опоры.»

/Ромен Роллан/

«Мое царство — в воздухе!»

/Бетховен/

... Скажите:

Что может быть более хрупким, чем счастье?

Жизнь! Да, жизнь. Впрочем, она

Пока что в природе встречается чаще, чем счастье,

Но каждая жизнь на нити тончайшей

Висит — и натянута нить, как струна.

На этих вот нитях мы кружим и кружим —

То в медленном, медленном вальсе будней...

То в диком галопе

Страстей и пороков,

Сшибаясь телами, толкая друг друга,

Несемся!

Иль медленно кружим по кругу —

На нитях тончайших, дрожащих упруго,

Поющих, звенящих, скрипящих —

И рвущихся!...

Нам жизнь взаймы дана природой —

И тело, и душа, но отчего же,

Скажите, отчего

Извечная бывает столь нетерпелива,

Что для нее пять — десять лишних лет?

Так нет же! Оглянуться не успеешь —

Явились кредиторы, тут как тут,

Уж присосались, рвут на части тело,

И новые спешат урвать кусок!..

Блуждай потом бездомная душа

Средь чуждых ей миров, от холода дрожа!..

Всесильный Бог!

Твой чуден Храм, необозрим и светел,

Всего в нем вдоволь: влаги и огня,

Не счесть растений, разной твари...

И ничему живому нету дела

До счастья или смерти — только людям!

Так неужели нам затем дарован Разум,

Чтобы всю жизнь бояться и страдать,

Мечтая о бессмертии и счастье?

Скажите,

Так что же встречается реже, чем счастье?