Чтение онлайн

Шуберт, верно?

Нам туда, за край земли!

А теперь разрешите предложить вам мой, не претендующий на интерпретацию шубертовских,

МУЗЫКАЛЬНЫЙ МОМЕНТ

Свет — и тьма,

Свет — и тьма,

Жизнь загадками полна!

Ослепительно сияет в небе полная луна —

Свет — и тьма,

Свет и...

Ручеек бежит по полю,

Наслаждаясь солнцем вволю;

Между струй форель резвится,

В поднебесье вьются птицы,

На оранжевый цветок

Опустился мотылек.

Вдруг!..

Грозовая в небе тень,

Неужели это день!?

Свет — и тьма,

Свет — и тьма,

Ночь предчувствия полна!

И страшна и одинока в небе яркая луна —

Как таинственное око.

Свет — и тьма!

Свет и...

Ручеек бежит по полю,

Солнца вволю, всем раздолье!

В брызгах струй форель резвится,

В синеве ликуют птицы;

Точно неба лоскуток,

То кружится, то взметнется

Над цветами мотылек.

Вдруг!..

Заслонила небо тень —

Ночь не ночь, и день не день.

Свет — и тьма,

Свет — и тьма,

Ни покоя мне, ни сна.

Лик луны и дик и страшен

Среди туч — как грозных башен.

Света нет — одна лишь тьма...

Ручеек струится в поле,

Птицам, бабочкам приволье,

В токах струй форель резвится,

Веет легкий ветерок;

У цветов сияют лица,

То взлетает, то садится

Им на ушки мотылек.

Вдруг!..

Грозовая в небе тень —

Ночь не ночь и день не день.

Свет — и тьма,

Свет — и тьма,

Жизнь загадками полна.

Ослепительно сияет в небе полная луна.

А вокруг — такая тьма!

Свет — и тьма.

Свет — и тьма.

ФЕЛИКС МЕНДЕЛЬСОН-БАРТОЛЬДИ

ФЕЛИКС СЧАСТЛИВЫЙ

«Как перейти жизнь? — как по струне

бездну: бережно, красиво

и стремительно.» /Николай Рерих/

Собственно, можно было бы ограничиться в заглавии одним только именем Феликс, ибо оно и означает «счастливый», но Феликс Счастливый, согласитесь, звучит как-то лучше. Сознавал ли он свое счастье? О да! «Душа ликует!», «Для меня это чересчур большое счастье...», «Я счастлив безмерно...», «Не знаю, как благодарить Господа за то великое счастье, что Он дал мне. Да сохранит Он мне его и да сделает меня достойным его!» — подобные признания постоянно встречаются в его письмах родным и друзьям.

Все люди стремятся к счастью, не понимая, как правило, что оно — внутри нас. Быть счастливым — особый дар, и Феликс Мендельсон-Бартольди обладал им как мало кто другой; я бы даже сказал, что в этом главная черта его гения. Мне могут возразить: еще бы не быть счастливым, когда все тебе дано с самого детства — умные, любящие, образованные и вдобавок более чем состоятельные родители, физическая красота и здоровье, разностороннее образование и таланты. Это правда, но сколько людей в подобной ситуации становятся сибаритами, пресыщенными сластолюбцами, эгоистами, отъявленными паразитами, наконец. Феликс не стал; всю свою короткую жизнь он неустанно учился, трудился, «не выносил безделья /.../ бессмысленной болтовни» (Эдуард Девриент), «был чудесным человеком, правдивым, открытым, верным, добросовестным как в жизни, так и в своем искусстве /.../ без малейшей зависти признавал каждый настоящий талант» (Эдуард Генаст). Воистину изумляет букет его добродетелей: благодарный любящий сын и брат, идеальный муж и отец, преданный, всегда готовый к помощи друг, справедливый наставник, «короче — образец человека», как написала о нем жена его близкого друга Игнаца Мошелеса, знаменитого музыканта того времени. Возможно ли на самом деле такое? — ведь не святой же он, этот крещеный еврей! А бог его знает, ничего не кажется невозможным, когда думаешь об этой удивительной личности и ее неправдоподобно странной судьбе.

Его жизнь оборвалась внезапно, на полуслове, и я часто задумываюсь, а каково было бы сейчас отношение к Мендельсону, случись это с ним не в 38 лет, а годами этак двадцатью раньше? Послушать критиков, так Мендельсон, каким мы его знаем (притом достаточно плохо), явился миру в возрасте 17 лет, когда написал свою волшебную Увертюру к комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь». Ничего подобного! — существует Мендельсон, даже не юноша — мальчик, которого критики то ли до последнего времени тоже не знали, как и мы, то ли просто не могли осознать, что такое возможно. Осознать это действительно трудно: ни до, ни после, ни в музыке — ни в какой-либо другой сфере творческой деятельности такого, мне кажется, не было. Не было, в частности, ни у Шопена, ни у Шуберта, ни, рискну предположить, даже у самого Моцарта — такой глубины мысли и такого профессионального совершенства, какое являют нам лучшие из двенадцати симфоний Мендельсона для струнных, все три его фортепьянных квартета, секстет и октет, не говоря уже о двух ре-минорных концертах: скрипичном (не путать со знаменитым концертом ми минор) и для скрипки и фортепьяно с оркестром. Говорю вам: если там и присутствует что-то от глубоко почитаемых Мендельсоном его великих предшественников, то не в большей степени, чем Гайдн в шедеврах молодого Бетховена. С той лишь существенной разницей, что все перечисленные мной произведения были написаны Феликсом в возрасте 10-15 лет! Вот я и думаю, что не доживи он до двадцати, его имя осталось бы легендой, в истории музыки — величайшей.