Чтение онлайн

Я исполнил его просьбу.

Я рассказывал про батюшку и матушку, про отца Деметрия, про службу в армии и свою дружбу со Звездочадским, приглашение которого привело меня в Мнемотеррию; рассказывал без утайки, потому как если моя догадка была верна, запираться не имело смысла. Я вспоминал свою жизнь день за днем, все подробнее, все острее, как если бы переживал ее заново. Пока я говорил, Даниил Васильевич сидел, вперив в меня тяжелый взгляд своих темных навыкате глаз. Они точно просвечивали меня насквозь невидимыми лучами, понимая муть со дня души, обнажая самые неприглядные тайны, равно все самое стыдное и самое дорогое. И от этого взгляда делалось не по себе. Так неуютно я не чувствовал себя даже под прицелом вражеских пулеметов. Мне хотелось стряхнуть с себя этот взгляд и порождаемое им гнетущие чувство безысходности, но я говорил, говорил и говорил, повинуясь незримому зову глаз Летофорова. Когда я закончил, Даниил Васильевич называл свою цену.

Признаться, я ждал иного. Где-то там, отрезанные стеной Мнемотеррии, остались отец и матушка, принесенная присяга, долг и честь и память о сестрах, которых в моей памяти не было. Здесь же была Януся, милая, беспомощная Януся, любимая мною всем сердцем. И ради нее я сидел против Летофорова, раскрывая душу без утайки. Все задуманное мною предприятие служило одной лишь цели — обеспечить счастье Януси.

Я мог долго размышлять, вправе ли я платить затребованную Летофоровым цену, однако в глубине души я давно принял решение. Читая ночью свои дневники, идя с утра к Игнатию Пантелеевичу, а затем и к Даниилу Васильевичу, я нес это решение, и оно вызревало во мне. Было ли оно верным? Я не знал. Отец Деметрий сказал как-то, что за неверным решением непременно следуют мысли о том, что ты где-то недорешил, не учел всех обстоятельств, недоглядел, недодумал, и ты возвращаешься к нему вновь и вновь, преломляя через призму «а если бы». И только верное решение окончательно. После него не остается сомнений — остаются тяжесть, сожаления, боль, раскаяние, что угодно, только не сомнения. Когда я протянул Летофорову руку, сомнений в моей душе не было, их вытеснила горячая убежденность в верности моего поступка.

Игнатий Пантелеевич попросил несколько дней, чтобы благодаря полученному мною займу расплатиться с кредиторами Звездочадских. Стопка погашенных расписок росла и одновременно близился час, назначенный Летофоровым для расплаты. До сей поры я не говорил ни Янусе, ни ее матушке о сделке, заключенной мной, дабы освободить их от долгового бремени. Как ни в чем не бывало я бродил по парку поместья и по окрестностям Обливиона, заполнял свой дневник, повинуясь скорее привычке, нежели необходимости, проводил время с Янусей, пытаясь поддержать ее в горе.

Часто наезжал Магнатский. Он то сидел в гостиной, и я не находил в себе желания внимать его нравоучениям, а оттого старался занять себя на время этих визитов, то увозил Янусю в город, будучи убежденным, что тем самым помогает ей развеяться. С их совместных прогулок девушка возвращалась молчаливой, замыкалась в себе и точно угасала. Однако пока замысленное мною предприятие не увенчалось успехом, я не смел обнадежить ее иначе как общими фразами, и с тем большим нетерпением ждал весточки от Комарова. Наконец Игнатий Пантелеевич прислал записку: «Ваше поручение исполнено надлежащим образом». Я торопливо собрался и верхом поехал в Обливион.

— Ваше поручение исполнено, господин Светлов, — поднимаясь из-за стола мне навстречу повторил Комаров то, что уже было сказано запиской. На зеленом сукне перед поверенным лежал знакомый мне бювар, который Игнатий Пантелеевич подвинул в мою сторону. — Возьмите. Мать и дочь Звездочадские полностью свободны от долгов.

Я принял папку и сердечно благодарил поверенного.

— Был рад оказаться полезным, — учтиво отвечал Комаров. — Если смогу помочь вам чем-то еще, ныне или в будущем…

Говоря о будущем, он запнулся и закашлялся, пытаясь сгладить возникшую неловкость, но все же протянул мне свою carte-de-visite. Мы оба знали, что вне зависимости от дальнейших обстоятельств отношения между нами завершены навсегда, но точно актеры в дурной пьесе продолжали притворяться, будто еще встретимся. Я взял визитку и положил к той, что уже была у меня.

Лакей проводил меня до двери, мальчишка-конюх подвел коня. Я торопливо взлетел в седло и пустил коня с места крупной рысью, надеясь поскорее сообщить Янусе счастливую весть. Однако застигнуть девушку мне не удалось — когда я справился о ней, слуга ответствовал, что молодая госпожа уехала с их сиятельством. Нервное возбуждение не оставляло меня, и, проведя бессонную ночь, я тем не менее не мог заснуть, предварительно не переговорив с Янусей. Чтобы скоротать время, я принялся складывать свои вещи в саквояж: завернул в бумагу и уложил на дно порядком обтрепавшийся молитвенник для православных воинов, снял с груди Святого Георгия и спрятал среди носильных вещей. Затем настал черед дневников. Я расправил замятые страницы, сложил свои записи аккуратной стопкой и перевязал для надежности. На самый верх саквояжа я отправил револьвер и гостинцы для родных. Отдав таким образом дань армейской дисциплине, я спустился вниз и вновь осведомился у слуг о Янусе.

— Барышня у себя.

— Одна? — уточнил я, не желая сталкиваться с князем.

Ответом мне был утвердительный кивок.

Женскую половину дома Звездочадских составляли несколько комнат, в которых неосязаемо, но явно витал дух изнеженного изящества. Они были светлы, всегда полны источавших нежное благоухание цветов, обставлены ореховой мебелью стиля second empire, украшены картинами, вазами и милыми статуэтками из бронзы или цветного фарфора, столь приятным женскому сердцу. Высокие окна комнат выходили в сад, добавляя к цветочным орнаментам и витавшему аромату возможность слушать шепот ветра в листве да стук бьющихся в стекло ветвей.

Янусю я нашел в малой гостиной, где домочадцы собирались, когда не было гостей. Здесь же, бывало, накрывали стол, если Звездочадские обедали в семейном кругу. Небольшая комната была обустроена в светло-золотых тонах, с лепниной на стенах и потолке, с мебелью, обтянутой коралловым шелком с изображениями пионов, с большими белыми вазами, наполненными живыми цветами, и вазами маленькими, из золота и фарфора, воплощавшими изысканную утонченность. Над камином, украшенном изваяниями крылатых женщин, висело зеркало в золоченой раме, в котором удваивалась вся гостиная и наполнявшая ее хрупкая роскошь.

Януся сидела на невысоком диванчике, держа на коленях раскрытую книгу, которая выступала такой же деталью обстановки. Взгляд девушки, минуя страницы, был обращен к окну, хотя, сдается мне, и там Януся едва ли различала детали. Когда я вошел, она обратила взор на меня, губы ее дрогнули, но улыбка, некогда бывшая частой гостьей на ее лице, так и не озарила милые черты. Еще недавно всеми силами торопивший приближение этого разговора, я вдруг испытал странную робость.

— Как вы провели время? — спросил я, страшась перейти к важному.

— Сергей Михайлович изволил отвезти меня в свой любимый ресторан.

— Вот как. Что ж, рад за вас. Надеюсь, вы получили удовольствие от угощения?

— Да, несомненно, — безучастно отозвалась Януся, точно говорила не о себе, а о ком-то стороннем.

Обсуждать Сергея Михайловича мне не хотелось, поэтому я спросил:

— Быть может, вы хотели бы пройтись по парку? Или посидеть в саду?

— Только если этого хотите вы, — отвечала она, не делая ни малейшей попытки подняться. Мне никак не удавалось вызывать в ней иные чувства, помимо отстраненной вежливости, и я, наконец, решился.

— Я пришел, чтобы сообщить вам хорошую новость. Как выяснилось, по меркам Мнемотеррии я располагаю значительным капиталом. Я употребил его на то, чтобы избавить вас и вашу матушку от нужды.

Верно, я выразился довольно туманно, поскольку Январа переспросила:

— Вы что?

— При любезной помощи господина Комарова я оплатил долги вашей семьи, все, до последнего. В этой папке вы найдете тому подтверждение. Теперь вы можете быть уверены, что у вас есть крыша над головой и средства к существованию. Вам нет необходимости терпеть общество неприятных вам людей, вы вольны выбирать друзей по зову сердца, а не повинуясь необходимости.