Чтение онлайн

Я протянул Январе бювар, где были собраны свидетельства долгов ее отца и брата, ныне погашенные. Девушка оторопело взглянула на меня:

— Вы оплатили наши долги?

— Да, да, Януся, вы свободны.

Что-то в ее взгляде заставило меня отступить. Январа медленно покачала головой, не предпринимая попыток забрать у меня папку.

— Сергей Михайлович просил моей руки. Он согласился повременить со свадьбой, пока не кончится траур по Габриэлю. Для нас с маменькой это наилучший выход из наших печальных обстоятельств. С маменькиного благословения я дала согласие Сергею Михайловичу.

Я замер. Слова, рвущиеся с моих уст, заледенели о осыпались на пол звонким колким дождем. Все, что составляло мою жизнь, в одночасье обратилось в ничто: самые радужные надежды, самые смелые планы, тяготы, что чаял я преодолеть, принесенная мною жертва да и сама жизнь, которая отныне мне не принадлежала.

— Что ж, — молвил я, точно в оцепенении опуская бювар на колени Янусе, прямо поверх раскрытой книги, которую она не читала. Я заплатил за эти бумаги слишком высокую цену, чтобы отшвырнуть их в сторону как ничего не значащую безделицу. — В таком случае считайте это моим подарком по случаю вашей помолвки.

Она вздрогнула, точно пробуждаясь от своего вековечного сна, поднялась, отчего бювар с глухим стуком упал на пол. От удара замок раскрылся и бумаги, точно скорбные белые птицы, разлетелись по паркету. «Одолжил у А.П. две сотни идеалов. Уговорились рассчитаться пятого дня июля. Жоржу и Жоре отдать по полторы тысячи каждому. Управляющему должно семь сотен за труды и сверху пять чаяний на водку, коли шалить не будет. Тысячу в счет батюшкиного долга — Н.Т».

Январа потянулась было ко мне, но беспомощно уронила руки, точно между нами воздвиглась стена повыше той, что окружала Мнемотеррию.

— Не судите меня строго, Микаэль. Вы не знаете, что такое быть бедным.

«Увы, знаю это слишком хорошо» — мог бы возразить я, но не посмел.

— Я слаба, я боюсь нужды. Я была бы готова рядиться в обноски, бродить по дорогам и побираться где угодно, только не здесь, не в Мнемотеррии. Здесь нельзя быть бедным. Как бы ты ни противился, рано или поздно нужда одержит верх, и ради того, чтобы вырваться из ее пут, ты начнешь отдавать себя, раз за разом, по частям, но неизбежно, до конца, — истово зашептала она, желая объясниться и все-таки даже теперь, как прочие мнемотррионцы, связанная общей их тайной — тайной, которую я уже знал.

— Я слишком уважаю вас, чтобы судить. Вы вольны поступать, как считаете нужным. Мало бы я любил вас, кабы требовал за свою любовь благодарности.

— Но вы очень дороги мне, Микаэль! — она опять потянулась ко мне и вновь бессильно опустила руки, так и не решившись коснуться.

— Не смею дольше обременять вас своим присутствием, я и так загостился непростительно долго. Попрощайтесь за меня с вашей матушкой.

Я направился к двери, оставляя всю свою жизнь, прежнюю и грядущую, рассыпанной у ее ног. Я намеревался уйти, не оглядываясь, но возглас Януси остановил меня:

— Постойте!

Не зная имени той странной и необоримой власти, что имела она надо мной, но не смея противиться ей, я обернулся. Януся преодолела разделявший нас барьер, приблизилась ко мне вплотную и, вцепившись обеими руками в мой мундир, горячо зашептала:

— Не возвращайтесь! Не ходите туда, Микаэль!

Неоднократно на войне я становился свидетелем тому, как в минуту опасности к людям, неожиданное и яркое, приходило прозрение. По этому «не ходите туда» я понял, что Януся говорит вовсе не об отъезде из Мнемотеррии. Она догадалась об уплаченной мною цене.

Я смотрел в ее голубые глаза в стрелах слипшихся от слез ресниц, смотрел на высокий, обрамленный темными кудряшками лоб, на мягкий абрис ее лица, на изящную линию губ. Она была моим сердцем, моею душой. Я смотрел на нее, зная, что она будет принадлежать другому, и даже образ ее у меня отнимут, но не смотреть было превыше моих сил. Со всей мыслимой нежностью я стер подушечками пальцев слезы, что сбегали по щекам Януси. Стоя среди осколков собственной жизни, я нашел в себе силы утешить ее:

— Не могу, Януся, я дал слово, слово офицера и дворянина. Но вам нет нужды печалиться, я убежден, у вас все сложится наилучшим образом, — я осторожно расцепил пальцы девушки и оторвал их от своего мундира. — Прощайте! Не поминайте лихом!

Отсалютовав, твердым шагом я вышел из комнаты, а затем и из Небесного чертога. Я шел в Oblivion.

[1] Басон — шерстяная тесьма для нашивок.

1 Бастон — шерстяная тесьма для нашивок.

XVII. Иван Федорович и Николай Ильич. Расставания и расстояния

Зачем ты просишь новых впечатлений

И новых бурь, пытливая душа?

Не обольщайся призраком покоя:

Бывает жизнь обманчива на вид.

Настанет час, и утро роковое

Твои мечты, сверкая, ослепит.

Николай Заболоцкий

Когда Николай Ильич перевернул последнюю страницу дневника, за окнами уже начало светать. Серый и робкий, с небес спускался рассвет, шел через дальние туманные поля, крался по темному парку, очерчивал контуры черемуховых ветвей близ окна и сочился в комнату сквозь стекло. Николай Ильич долго вглядывался в пробуждающийся мир, погруженный в собственные думы, столь же неясные и зыбкие пока, как этот рассвет, а затем покойно, как ребенок, смежил веки и от состояния бодрствования разом обратился в состояние сна, которое мало чем отличалась от предыдущего, по крайней мере, мысли Николая Ильича оставались все теми же, приобретя лишь более зримое воплощение и облекшись запахами и звуками.

Отставной военный видел во сне Мнемотеррию — страну высоких гор и кипучих рек, видел Обливион и быстрый Селемн с цветущими яблонями по берегам. Возле реки, у самой границы мира снов, стояла худенькая темноволосая девушка в платье цвета утренней зари и синей шали, затканной серебряными маками. Далекая и близкая одновременно, как никогда не случается наяву, но частенько бывает во снах, она была исполнена неизъяснимой пленительной нежности. Ее огромные глаза полночной синевы отражали горы, и реку, и яблоневый цвет, кожа была млечно-белой, как поднимавшийся от реки туман, и сама она казалась точно вышедшей из этого колышашегося марева и при любом неосторожном движении вновь готовой раствориться в нем. Откуда-то издалека, гулкие и мерные, ровно удары колокола, наплывали стихотворные строки. Во сне стихи были накрепко спаяны рифмой, но после того, как они отзвучали, Николай Ильич не смог вспомнить ни слова, в памяти осел лишь четкий, почти маршевый ритм да едва уловимое веяние крыл музы, мельком пролетевшей мимо. А может, то был просто ветерок, что колебал кисти шали на плечах девушки и пряди ее темных волос.