Чтение онлайн

Всегда со страхом мы слушали по радио голос Paul Reynaud, сообщавшего что-нибудь совершенно неожиданное. От времени до времени я заходил обмениваться информацией к Rabaud в его лабораторию, и мы старались даже определить дату появления немцев в Париже. «Что же, может быть, придется пожать руку Гитлеру?» – говаривал Rabaud. «Ну уж нет, – отвечал я, – придется вести партизанскую войну». – «Для этого мы, французы, не годимся, – возражал Rabaud, – nous aimons trop nos aises [492] ». – «Об этом придется забыть», – отвечал я, и мы расставались.

Многие события конца мая напоминали роман Pierre Dominique, кажется, «В дни кометы». [493] Торжественное молебствие святой Женевьеве на Parvis de Notre Dame [494] с участием Daladier и других министров, атеистов и антиклерикалов, показывало, что, действительно, сопротивление кончено, хребет перебит и настали последние времена.

Но публика все-таки была настроена легкомысленно. Исчезали некоторые линии автобусов, и публика радовалась: повторение истории с парижскими такси, только на этот раз с автобусами, – вот увидите, будет победа. Наконец, исчезла и последняя линия – наш 91-й [маршрут].

Производились панические полицейские операции. И к нам вечером, часов в одиннадцать, ввалилась полиция – искать оружие и подозрительных лиц. Наш square [495] был наполнен фургонами, а фургоны – подозрительными иностранцами. Нас спасло сорбоннское удостоверение о моей работе на национальную оборону. [496]

В воскресенье 2 июня мы отправились на Foire de Paris [497] у Porte de Versailles [498] и там купили переносные табуретки для сидения в подвале во время воздушных тревог. Как раз за час до нашего прибытия на выставку имела место воздушная тревога, и немецкие авионы сбросили на выставочную территорию афишки такого содержания: «Парижане, пользуйтесь последним спокойным воскресеньем, которое вам осталось. Скоро мы будем у вас».

Применить эти табуретки нам пришлось на следующий же день – в понедельник 3 июня. Это был день, который ничем как будто не отличался от всех других, и, однако, именно он переломил что-то в общественных настроениях. Короткая тревога после полудня прошла, как и все прежние: быстрый спуск с вещами в убежище; там – обычная публика и обычные разговоры и обычные звуки, потому что в подвале не различишь пушек D.С.А. [499] от закапризничавшего мотора. Однако, выйдя на улицу, я сразу понял – что-то произошло: головы у прохожих как-то иначе поставлены и тон иной.

Оказывается, было сброшено довольно много бомб, и жертв много – военных и гражданских. Один из курьезов – прерванный завтрак в министерстве авиации: посол Соединенных Штатов Буллит завтракал у министра авиации Laurent Eynac, каковой несомненно являлся военной мишенью; немецкая бомба нарушила t^ete-`a-t^ete, [500] проскочив через потолок и пол вниз, не причинив вреда, но доставив высоким гастрономам [501] несколько минут серьезного волнения с желудочно-кишечными неприятностями.

Газеты – полны рассказов об эвакуации Dunkerque, [502] а из Парижа бегут, пока на шикарных автомобилях. Остающиеся смотрят, и, конечно, их пешеходная эвакуация тоже скоро начнется. В среду 5 июня – последний акт в эвакуации Dunkerque, что рассматривается как большая победа. Почему? И никто не понимает – это развязывает немцам руки.

Начинается новый вид паники: отсылка вещей в провинцию. Отсылаем и мы, но вопрос – куда? 5 июня мы поехали к Marcel Benoid, и он согласился дать нашим сундукам приют в своем семейном доме в Lempdes в Оверни. На следующий день 6 июня мы отправляем их. Операция трудная: в городе нет такси, и только после долгих поисков к трем часам дня я нахожу машину. Мы отвозим вещи на товарный вокзал, где, увы, прием грузов закрылся в два часа дня. Нам предлагают обратиться в частное агентство Malissard. Новое путешествие. После очень долгого торга и распределения чаевых агентство соблаговоляет взять наши вещи и, как выяснилось позже, вполне добросовестно исполнило свои обязанности.

На обратном пути заглядываем на Gare Austerlitz: [503] он запружен толпой, пригнанной ветром паники. Хвосты – длины и ширины невероятной. Никто не знает, в котором часу будут выдавать билеты и на какие направления, но все покорно стоят и ждут, а мимо проезжают к югу шикарные автомобили.

«La bataille de France» [504] продолжается, по газетам, на «линии Weygand», [505] и о ней газеты говорят очень серьезно: «последний козырь Франции». Этого мы никогда не поймем во французах. Зачем были нужны словесные украшения, излишние и при победе, и при поражении? Зачем были они нужны, когда мы знаем теперь, что с середины мая «la bataille de France» была проиграна и что в начале июня никакой линии Weygand не было.

Очень хорошее представление о том, что происходило, дает рассказ русского военного летчика С[акова?], которого я знал еще во время той войны. Как только началась эта война, он поступил во французскую армию добровольцем, надеясь, что ему дадут авион, и ему это обещали, а, на самом деле, всю войну он проработал как шофер грузовика. Итак, в один из дней конца мая С. получил поручение поехать из департамента Somme, где находился, куда-то к югу за грузами. Едет спокойно по route nationale, [506] – его перегоняет танк, один, другой, третий… Он смотрит: что за притча? Немцы, немецкие танки, которым тут, казалось бы, неоткуда взяться. Продолжают катиться, и не обращают на него никакого внимания.

С. доезжает до ближайшей route de grande communication, [507] сворачивает в сторону и выезжает на дорогу, параллельную его первоначальному направлению. Катится по ней с максимальной быстротой. Через некоторое время сворачивает, попадает на прежнюю route nationale, убеждается, что немцы остались далеко позади, и катится к югу во всю скорость, чтобы добраться до французских сил. Он находит, что искал, у моста, охраняемого батальоном пехоты, артиллерией в приличном количестве и несколькими французскими танками.

Полевая жандармерия очень долго и придирчиво просматривает его документы. С. теряет терпение и говорит: «Кончайте, я ведь с самого начала предупредил, что должен сделать здешнему командиру спешное сообщение». – «Вы сделаете его нам», – отвечают жандармы. «Так вот, немецкие танки находятся в получасе отсюда». Жандармы моментально бросили его и побежали к полковнику. Никто не спрашивал, сколько танков, какие силы. Пехота, артиллерия, танки и жандармы немедленно снялись с места и двинулись к югу. С. пожал плечами, сел на свой грузовик и тоже отправился туда. Худшей паники и худшего беспорядка за свою боевую жизнь никогда он не видел. [508]

В субботу 8 июня у нас завтракал Marcel Benoid. Он как будто был в нерешительности: с одной стороны – желал остаться в Париже, с другой стороны – патрон звал его эвакуироваться на юг. Я записал в тот момент: «равнодействующая ясна», – так оно и было. Пришла M-me Pacaud. Она тоже в колебании, но большей амплитуды, и положение ее было трудное. Муж, 'el`eve-officier, [509] находился пока в Vincennes, [510] но ожидалась эвакуация на юг, и он настаивал, чтобы жена тоже уезжала. Но как ей, при ее физической беспомощности, осуществить это? Она твердо надеялась, что ее учреждение позаботится о ней, а пока искала, с кем бы связать свою участь.