«Мое утраченное счастье…» Воспоминания, дневники
Шрифт:
На следующий день в воскресенье 9 июня радио и газеты продолжали твердить о стойкости французской армии на линии Weygand, каковая уже давно и географически, и морально, и физически перестала существовать. Продолжался этот колоссальный обман общественного мнения, который никого не обманывал. Пришла Тоня – посоветоваться и спросить, что мы будем делать. Пришла M-me Pacaud и сообщила, что муж со своей школой эвакуирован в Бордо, она видела его перед отъездом, и что министерства покидают Париж. Это заставило и нас встрепенуться. Звонок в Recherche Scientifique [511] подтвердил известие.
511
Centre national de la recherche scientifique (CNRS) – Национальный центр научных исследований Франции, учрежденный 19 октября 1939 г.
Мы побежали на Quai d’Orsay. [512] Улицы были пусты, и все пахло паникой. Такси проезжали, наполненные вещами и людьми. Местами, у учреждений, камионы [513] и автокары [514] грузили эвакуируемых служащих. С трудом находим такси, и вот мы – в Recherche Scientifique. Обстановка пожара: спускаются спешно ящики, забиваются, грузятся. Канцелярские служащие действительно эвакуируются на камионах; что же касается до научного персонала, то ему предоставлена возможность использовать свои средства. После переговоров с большим трудом соглашаются дать нам удостоверения о неимении препятствий к выезду.
512
Набережная д’Орсэ на левом берегу Сены.
513
От camion (фр.) – грузовик.
514
От autocar (фр.) – междугородний автобус.
На обратном пути заглядываем на Gare d’Orsay. [515] Толпа – у касс, толпа – у платформ. Для отъезда, увы, нужен sauf-conduit. [516] Отправляемся в комиссариат. Это учреждение не изменило ни вида, ни нравов: чтобы получить sauf-conduit, нужно иметь заверенное удостоверение с места назначения о согласии нас принять; после представления этого удостоверения нужно ждать от 8 до 10 дней. Эта бюрократическая жвачка преподносится нам с крайней грубостью и издевательством: «Почему собственно вы не хотите остаться с вашими друзьями-немцами?» [517]
515
Железнодорожный вокзал д’Орсэ (фр.).
516
Пропуск (фр.).
517
Намек на «Договор о дружбе и границе между СССР и Германией», подписанный В. М. Молотовым 28 сентября 1939 г. (см.: Правда. 1939. № 270. 29 сент.).
Направляемся к дому и по дороге заходим к M-me Pacaud. Ее нет. Сестра ее – польская беженка, уже проделавшая путь из Польши через Румынию, – готовится к отъезду в Angers. [518] В глазах ее – застывшее безвыходное отчаяние: она ничего не знает о судьбе мужа – офицера разбитой польской армии. Два поляка, оба – военные, дружески разговаривают с нами, забыв, что мы – русские. От них мы узнаем, что несколько старых авионов, защищающих Париж, – польские, с польскими летчиками.
518
Анже (устар. Анжер) – город на берегах реки Мен в 300 км юго-западнее Парижа.
Все мы сходимся на одном, что, как ни верти, вступление немцев в Париж – вопрос дней. Вспоминаем историю той войны и план Joffre отступать до Луары и дать там решительный бой. Надеемся, что линия Сены будет защищаться, что для нас весьма существенно: мы надеемся добраться до Roscoff и лаборатории. [519] При луарском варианте Бретань оставлялась немцам, и эвакуация в Roscoff была бы немыслима. Приходит M-me Pacaud. Ее попытки уехать пока безрезультатны, но менее безрезультатны, чем наши, ибо она все-таки имеет теоретическое право на железнодорожный билет, а мы – нет.
519
В Роскофе на побережье Бретани находилась морская биологическая лаборатория Сорбонны.
10 июня – день моего рождения [520] – в твоем Agenda отмечен ласковой пометкой: «Вуся»… Утром мы звонили Fr'echet относительно эвакуации. Он сказал, что ничего пока не знает, но подумает, и чтобы мы зашли в Institut Poincar'e. [521] Приходим туда. Картина! Двор загроможден автомобилями со всяким скарбом. Коридоры тоже загромождены скарбом – домашним и общественным, а также пробегающими взад и вперед светилами науки и научной администрации. Все признаки приготовления к бегству.
520
Костицын родился 28 мая по старому стилю, т. е. 9 июня по новому стилю, но отмечал свой день рождения 10 июня, прибавляя 13 дней, как считают для дат ХХ в., а не 12, как полагается для дат XIX в.
521
Институт Пуанкаре – математический институт имени Анри Пуанкаре, созданный в Париже в 1928 г.
Находим, наконец, Фреше. Он нервен и тороплив. Дает совет обратиться в Mus'ee P'edagogique [522] к директору его M[onsieur] [523] Couffignal, который выпроваживает из Парижа всякие научные ценности, в особенности – живые. Мы находим этого весьма любезного человека в его обширном кабинете. Он окружен цветником очень красивых dactylo [524] и находится в состоянии непрерывного флирта. «Господин Костицын? Но я вас очень хорошо знаю; помилуйте, ваши работы по математической биологии… Конечно, я сделаю все, чтобы вы и ваша супруга получили места…».
522
Музей образования, открытый в Париже в 1879 г.
523
господин (фр.).
524
машинисток (фр.).
Ждем. По мере хода часовой стрелки обещания убывают, как шагреневая кожа. Конечный результат – к четырем часам дня: неопределенная бумажка за подписью Fr'echet, говорящая о замке около Blois, [525] куда эвакуируются математики. Эта бумажка в один острый момент все-таки пригодилась. Мест же в автомобилях нет, – надо перемещаться «своими средствами». Идем в Сорбонну. Узнаем от May, что секретариат Сорбонны эвакуируется в Roscoff; что же касается до персонала лабораторий – «своими средствами». Гарсоны едут на автомобилях, научные работники – пешком. Отпала еще одна надежда.
525
Блуа – город на правом берегу Луары между Орлеаном и Туром примерно в 180 км от Парижа.
Несмотря на крайнюю усталость, идем на rue Sarrette заверять подпись Fr'echet. Толпища. Комиссар (здесь – добродушный) заверяет нашу бумажку и осведомляет, что для иностранцев остаются еще в силе прежние правила. В толпе – слухи самые фантастические, но которые уже не кажутся невероятными… На пути обратно встречаем M-me Pacaud с вещами: ее администрация – в стиле нашей – удирает и предоставляет сотрудникам использовать «свои средства». К счастью для нее, ей удалось получить билет, и она торопится к поезду. Радости у нее нет: есть предчувствие (к счастью, не осуществившееся), что все ни к чему, что вся ее жизнь разрушена.
Дома слушаем радио. Завершение сумасшедшего дня – речь Paul Reynaud о вступлении Италии в войну. Каким весом ляжет эта новость на тех солдат, которые еще не обескуражены до конца? [526]
Рано утром во вторник 11 июня первый и единственный раз у тебя проявилась усталость и обескураженность – осадок предыдущих дней. Ты открыла ставню и взволнованным голосом прокричала мне: «Иди, иди смотреть, что делается! Бежим, бежим немедленно! Соберем вещи и бежим, как есть». Зрелище было действительно единственное в своем роде по мрачности: над городом нависла мгла, бледноватая и, вместе с тем, темная и малопрозрачная; это был не туман, не облако, не дым, но пахло гарью.
526
Запись от 22 июля 1950 г. – Тетрадь IV. С. 96–102.
После первого волнения и некоторого спора ты согласилась со мной, что бежать просто так было бы неразумно. Мы позавтракали, и я вышел на рынок. Картина – паническая и тоже единственная в своем роде: прекрасные фрукты продаются ни по чем; мяса нет, масла нет, но великолепные куры и гуси отдаются почти даром, и никто не берет. Покупаю газеты – последние парижские свободные газеты. Возвращаюсь, и мы снова начинаем обсуждать вопрос, что же делать. Оставаться с немцами, которые близко, неохота. Помимо личных причин мы хотим быть полезными стране, где прожили столько лет, а это возможно только к югу от Луары, куда переносится все…