Чтение онлайн

Левая щека обычно невозмутимого могильщика явственно дёрнулась.

— Ты сам сделал это с собой, — сказал он и вышел из дома, хлопнув дверью.

— Нет! — взревел Грест, вскакивая. — Ты виноват! Ты! Ты! Ты! — он разрыдался и буквально рухнул грудью на стол, уткнув лицо в окровавленное дерево. — Ты заплатишь за это, могильщик. Ты за это заплатишь…

— Это шок, — сухо сказал Гирт, упирая кулаки в бока. — Или ты просто идиот. Он спас тебе жизнь и оплатил лечение. Я бы на твоём месте благодарил его за это.

— Нет. Никогда.

Грест оторвал лицо от столешницы, ещё раз взглянул на свои покалеченные руки и с новой силой залился слезами.

***

Коровы в зимней пристройке забегали и взревели — именно взревели, а не замычали — разом, перебудив всю новую семью Шёлка: жену, бывшую двадцатитрёхлетнюю вдовицу, и двух её детей от первого брака. Детишки расплакались, а жена, прижавшись к Шёлку всем телом, зашептала молитвы.

Бывший владелец таверны, а ныне зажиточный фермер Шёлк тоже мысленно воззвал к богам, попросил для себя смелости, а для коров — спокойствия, но из постели вылез только, когда рёв и топот прекратился. Погладив по голове приёмную дочь и похлопав по плечу сына, сказал:

— Залезайте в постель к матери, — а сам, взяв свечу, направился к пристройке.

Подсвечник и так подрагивал в его руке от страха, а когда он вошёл в коровник, и вовсе выпал из рук. Но за те мгновения, что свеча была в его руке, и те, что летела до пола, пока, упав, не погасла, Шёлк успел рассмотреть всё или почти всё. Он увидел покрытые, словно окрашенные, кровью стены и потолок. Лужи крови и дерьма на полу. Изуродованные и разорванные тела коров. Из тела одной наполовину торчал телёнок, время рождаться которому пришло бы только в конце марта, а никак не в середине февраля. Вторая, лёжа в абсолютно неестественной позе на спине, вперила в потолок вывернутые рёбра. Шкура третьей словно лопнула изнутри в десятках мест. От четвёртой и пятой остались только изодранные груды мяса.

Шёлк упал на колени и разрыдался.

— Боги, за что мне? — прошептал он.

***

В нескольких сотнях ярдов от той деревни, где сейчас жил Шёлк, тот, кого когда-то звали Карпре, открыл глаза. Попытался вдохнуть, но у него не вышло: горло было плотно пережато чем-то грубым.

Петлёй.

Тот, кто когда-то был Карпре, ухватил правой рукой верёвку за шеей, и та перегорела за несколько мгновений. Повешенный упал на колени, быстро снял петлю и замер, неестественно свесив голову. Раздался хруст, и голова встала на место. Не-Карпре смачно схаркнул кровью и высморкался.

— Уже февраль, — сказал он самому себе. — И почему могильщики так редко дохнут зимой?

Не-Карпре встал на ноги и потянулся, разминая сведённые мышцы, но замер на половине движения и начал принюхиваться. Его лицо искривилось и кривилось всё больше, пока он ощупывал себе грудь и верх живота.

— Да ему и так оставался год от силы, — пробормотал тот, кто когда-то был Карпре, — что ж, ничего удивительного, что он полез в петлю — болит жутко. Ну да ничего, я выдержу. Всего-то девять с небольшим месяцев.

Не-Карпре отряхнул ноги от снега, помял правой рукой шею, левой поднял сумку и, выйдя на дорогу, направился на запад.

***

Валлай ударил ломом в мёрзлую землю. Раз, должно быть, в тысячный за это проклятое утро. А сколько он сделал таких ударов за эту зиму и вовсе не сосчитать. Зато можно сосчитать могилы, которые он помогал копать — сто двенадцать. А всего на этом новом кладбище, появившимся неподалёку от старого и за эти месяцы едва не сравнявшимся с ним размером, вырыто шестьсот сорок семь могил. И ещё не меньше сорока будет вырыто. Для сравнения — на старом за этот же срок упокоились всего шестьдесят четыре человека.

Ещё удар, от которого задрожали руки. И ещё. В этот раз лом, наконец, пробил промёрзший слой и вошёл в мягкую землю.

Эту могилу, сто тринадцатую, рубака вызвался копать сам, без чьей-либо помощи. Она была для него особенной. Тело, обёрнутое не по-человечески в саван, а засунутое в прохудившийся мешок от перины. И это далеко не самое плохое укрытие для мертвеца в последние недели.

— Всё копаешь? — раздался за спиной голос Настоятеля.

— Угу, — промычал Валлай, не отвлекаясь от работы.

Несмотря на то, что больше семисот человек умерло и раза в полтора больше сбежало, у Настоятеля паства увеличилась едва не пять или шесть раз. Он и его жрецы истово помогали умирающим до самого их последнего мига, а многие жрецы сами умирали, едва отпустив в мир иной больного. Их так и хоронили, бок о бок, обычного горожанина и жреца, чтобы помогали друг по ту сторону Туманных гор. И над всеми ними, здоровыми, помогающими, умирающими и умершими, буквально нависал своей тощей, но такой заметной фигурой Настоятель. Иногда Валлаю казалось, что тот совсем не спит. Он поддерживал словом и делом больных, всегда находил, что сказать убитым горем родственникам. И всегда, ну, или практически всегда, был на виду. Никто из главных жрецов других конфессий не мог сравниться с ним. Маги объявили, что пытаются предотвратить эпидемию своими способами, и заперлись в своей башне, не показывая оттуда носа. И люди потянулись в храм Единого один за другим.

— Она молилась Единому? — буквально прокаркал Настоятель.

Прежде, чем ответить, Валлай воткнул лом в землю и повернулся к жрецу. Настоятель выглядел измождённым. Эти месяцы дались ему, должно быть, тяжелее, чем любому человеку в Новом Бергатте, не считая умерших, конечно.

— Я не знаю.

Настоятель тяжело вздохну и пожал плечами.

— Ладно, разницы нет. Как её звали?

— Я не знаю.

— В смысле? Я… думал, что это кто-то особенный для тебя, если ты копаешь могилу в одиночку.

Валлай отвернулся от жреца и устало опёрся на лом.

— Я копаю в одиночку, потому что это особенная могила, а не особенный для меня мертвец. Я ведь завтра уезжаю?

— Завтра на рассвете. И уезжаешь не ты, а уезжаем мы. — Настоятель плечом отодвинул Валлая от края будущей могилы и взялся за лом. — Так что пусть это будет особая могила для нас обоих. Пока что твоя охота на могильщика приостановлена. Ты сопроводишь меня до Ариланты.

— Тебя переводят? — удивлённо спросил Валлай. — Но люди… Как они без тебя?

— Люди? — переспросил жрец. — Кому интересны люди, наёмник? Что для тебя человек? Наниматель? Жертва? Это ведь всё, что касается тебя и твоей работы: один человек платит тебе, чтобы ты убил другого. И ты всегда находишься в поиске либо первого — нанимателя, либо, найдя первого, второго — жертвы. До остальных людей тебе нет особого дела.

Так же у жрецов, как это ни печально. Паства уже пришла в храм, Валлай. И в большинстве своём никуда не уйдёт, а это значит, что в храм будет поступать столько же, или почти столько же, пожертвований, часть которых потом пойдёт в Ариланту. А пожертвованиями наверху довольны. С ноября по начало марта в храм поступило больше, чем за два года до этого. К тому же, всегда есть стука… то есть наблюдатели от верхушки жречества. И верхушка оценила и размер пожертвований, и мои старания. Поэтому меня сейчас тащат наверх, в главный храм Единого, к циничной сучке Аклавии, чтобы она дала мне там какое-то задание по моим талантам. А ты пока выступишь в роли моего телохранителя. Что будет дальше с тобой или мной, я не знаю.