Мои две половинки
Шрифт:
– С твоей любимой игрушки?
– Да-а-а-а, моя девочка, язычком тоже пройдись, хорошо? На сухую гладится плохо.
– Ром, я говорила, что люблю тебя?
– Вроде мы начали с того, что ты Илюху ревнуешь.
– Да, было такое. Но тебя я люблю больше!
– Так это взаимно, коть. Я тоже дико тебя ревную. А люблю больше.
– Мы чокнутые, да?
– На всю голову отбитые. Спускайся уже. Такими темпами вместе подъедем к театру. Я не удержусь и затолкаю тебя на заднее сиденье «Крузака». И будет обидно за невыгулянное платье.
– Кстати, – я прижала телефон плечом и влезла в рукава пальто. Туфли решила не менять на ботинки. Мне всего пару шагов до машины сделать. – Я забыла поблагодарить тебя за мастериц. Чувствую себя распрекрасной царевной из сказки. Спасибо, Ром.
– Илюхе потом отслюнявь, мы напару этот поход в театр планировали.
– Поглядим на его поведение.
– Строга, но справедлива. Я отключаюсь, Сонь. Прыгаю в тачку.
– Хорошо, не буду тебя будоражить секретиками, – я вышла в подъезд и замкнула дверь.
– Какими?
– Ты же за рулём.
– А как одно другому мешает?
– На мне нет трусиков, Ром.
– Агрх, Сонька! И в таком виде на улице?!
– Не гони там!
– Да щас же! Втопил за двести. Лечу к моей девочке, чтобы согреть её тыл!
Я расхохоталась и нажала отбой. А потом моя челюсть рухнула с высоты всех девяти этажей.
У подъезда стоял лимузин. И водитель в черном костюме с иголочки и безукоризненных белых перчатках вышел, чтобы придержать для меня дверцу.
Глава 19
Я встала у подъезда, как вкопанная. Таращилась на водителя, на бежевое нутро салона, на кожаные сиденья и подсветку, и едва не разревелась. Мои мужчины. Нет, не так. Мои Мужчины! Отвал башки!
– Добрый вечер, София Евгеньевна! Меня зовут Аристарх Венедиктович, сегодня я ваш личный водитель.
Он с достоинством английского дворецкого отвесил поклон и рукой указал на кресло.
Аристарх Венедиктович! Через ногу восемь раз! Либо эта очередная хохма Ромки, либо бедолаге отчаянно не повезло в младенчестве, раз его так претенциозно назвали.
Я села в лимузин. Вдохнула полной грудью здешний запах богатства, приметила ведёрко со льдом, в котором лежала бутылка шампанского. Фужеры неподалёку. Включённый экран телевизора манил красивыми видами – шло какое-то кино. В кадре часто сменялись лица, а потом крупным планом возникло мужское, и я разразилась хохотом. Долбаный Кристиан Грей собственной персоной! Илья дотумкал развлечь меня просмотром второй части фильма, в которой все собирались на благотворительный ужин. Самое начало, если не ошибаюсь – давно не пересматривала.
Взгляд зацепился за два конверта, что ждали своего часа на боковом сидении. Чёрный и белый. А давайте поразмышляем, какой от кого!
Начала с белого, потому как Ромка сюрприза не подкинет, разве что повеселит от души.
«
Мой пухляш!
Извини за подпорченный вечер. Мы почти неделю его готовили, и всё обломалось в последний момент. Предполагалось, что мы тебя встретим рядом с этой роскошной машинкой, заманим внутрь и... прокатим по городу, конечно! С криками, стонами и всем причитающимся.
Не срослось. Отложим на потом. Главное, у нас есть ты, а что ещё мужикам для счастья надо?
Люблю, Ромка
»
Он оставил в конце размашистую подпись. Поводила по ней пальцами и прижала к губам. Мой разгильдяй.
Второй конверт вскрывала с затаённым дыханием. Мало ли, что там. Илья по своей природе не поддаётся никакому психоанализу.
«
Тигра!
Загадала ты мне задачку. Удиви её сказкой зимой. А что у нас в Сибири сказочного в конце осени? Охота, рыбалка, хоккей? На воздушном шаре крестец отморозим, с парашютом прыгать – без носа останемся. Так какие варианты?
Ты сама подсказала идею. Голливудский размах. Так подыграй мне, Сонь. Договорились?
»
И что я поняла из этого письма? Подыграй, в смысле подчинись? «Пятьдесят оттенков» неспроста появились? Меня вырядили в вечернее платье, чтобы выпороть?
Ум за разум заходит. Почему никто не догадался оставить шампанское открытым? Хоть бы бутылку воды куда заныкали, меня ж на жажду пробило со страшной силой.
Уставилась в окно, и сердце сделало кульбит. Мы подъезжали к городскому дворцу культуры, а у центрального входа настоящее столпотворение. Людская масса поделена надвое. От парадных дверей тянется красная ковровая дорожка, по бокам её ограждают стальные столбики с красными канатами на крючках.
Лимузин замер аккурат перед толпой. Я потянулась к ручке, но не нашла её. Пришлось дожидаться водителя. С той же аристократической грацией вымуштрованный Аристарх распахнул передо мной дверь, и по ушам ударил возбуждённый гомон голосов.
– Ви-и-у!
– А-а-а-ах!
– Божечки, это она!
Я обалдело высунула ногу, упёрлась убийственным каблуком в ковровое покрытие и взялась за предложенную руку в белой перчатке. Собственными силами мне грациозно не выбраться.
Лютый порыв ветра лизнул щёки и забрался под платье. Скопище зрителей взвыло белугой.
– Соня! Сонечка! Софи!
По глазам ударили вспышки. Я растерялась, да так, что чуть не сквозанула обратно в лимузин. Что за дичь тут происходит?
Ко мне подбежала девушка с чем-то белым в руках. Заголосила тоненьким голоском:
– Сонечка, не пугайтесь! Это вам от Ромы.
И пихнула в меня расправленным меховым манто из неведомых зверушек.
– Снимайте же своё пальто скорее! – поторопила Ромкина знакомая.
Хорош тормозить, Софи.
Быстро скинула с плеч пальто, всучила девице и переоблачилась в леденючий шедевр из шкурок. Передёрнуло от холода.
Я потихоньку начала понимать затею. Расправила плечи, вообразила себя несравненной Моникой Белуччи, натянула улыбку до ушей и походкой от бедра (добрый боженька, пускай всё так и будет выглядеть) двинулась по красной ковровой дорожке навстречу неизведанному.
Меня то и дело фотографировали. То тут, то там мелькали самодельные плакаты с надписями вроде «Софи! Мы тебя любим», «Ты лучшая, Софи!» и «Софи – в номинантки на Оскар!».
Вот же братья-выдумщики, а!
На язык просилась матершина. Я куталась в белоснежную шубу с волочащимся позади шлейфом, потом вдруг поняла, что делаю что-то не так, и отпустила края. Людское месиво заголосило вразнобой. Кто-то тянул ко мне руки, другие совали что-то в лицо, третьи в ажиотаже подпрыгивали на месте. Один мужичок, изображая папарацци, выскочил на середину дорожки, нацелил на меня полуметровый объектив дорогой камеры и защёлкал затвором. Клац-клац-клац. Я застыла. Улыбаться не перестала, потом поняла, что надо ещё и встать как-то соблазнительно. Подпёрла бок рукой, обольстительно сверкнула зубами. Мужичок восторженно отщёлкал ещё с десяток шедевров и скрылся из виду.