Чтение онлайн

Сила его духа была такова, что он взглядом заставлял рабов трепетать и валиться с ног. Нередко, глядя на надсмотрщика, он лишал его памяти, и тот по целым часам был словно во сне, не мог прийти в себя. От него я сам перенял какую-то часть силы его духа.

Леонх был, можно сказать, во главе нашего войска, но очень часто ложился на ночь спать на голой земле, отдав свой плащ и попону раненому и измученному походом простому воину. По закону располагая львиной долей добычи, после победного сражения он всегда проходил перед рядом стоящих воинов., всматривался в них, что-то замечал во взглядах некоторых и все без остатка делил между ними. Только конь, оружие и доспехи нужны были ему.

Сейчас я иногда думаю, что он предчувствовал недолгую жизнь и старался успеть сохранить ее в настоящей чистоте.

— Ты сказал, что Леонх был как бы во главе вашего войска. Как это понимать?

— Когда я вернулся, отец доживал последние дни. Мы с ним успели только объехать несколько владений разных наиболее известных хеттских вождей, побывать у них, и он умер, оставив со спокойной душой меня во главе своего войска. Все хеттские вожди из уважения к отцу льстили мне в глаза, но я-то замечал, что они очень сомневались во мне. Плен надолго оторвал меня от военной жизни и политики. Но со мной был Леонх. Он взял войско под свою железную и справедливую власть. Однако это была не командирская власть. Воины прекрасно знали, под чьим командованием они находятся. Все приказы Леонх отдавал только от моего имени. В учениях он больше распоряжался сам, а в битвах полную возможность повелевать предоставлял мне.

Два года я воевал и управлял войском вместе с Леонхом, и за эти годы у всех пропало сомнение в том, что наше войско в надежных руках. Что же касается политики, я быстро доказал всем, что намерен делать ее не в интригах и хитрых словопрениях, а мечом в боевых делах. Вообще мы с Леонхом считали, что, пока все кругом не прочувствуют нашу силу, нам следует уклоняться от всяческих посольств, союзов, свадеб, застолий и вечных клятв.

Недолго он пробыл со мной на этом свете, но я знаю, что его дух всегда, и даже вот сейчас, где-то недалеко витает надо мной. Когда в часы сна моя душа временно отлетает от тела, мы встречаемся с ним и вместе, как в былые дни, живем нашей общей жизнью.

Магрубет умолк. Амути также долго молчал, пораженный услышанным. Кто бы мог подумать, что за внешностью этого громадного, мрачного человека с тяжелым взглядом скрываются такие чувства! Но это, Амути чувствовал, — за едва приоткрытой завесой лишь малая часть, что ему удалось узнать про этого хеттеянина.

Немного выждав, египтянин снова начал издалека:

— А что же, твой друг также с недоверием относился к богам, как и ты?

— Он не «также» относился, — Магрубет нажал на интонацию, — за все время, что я был рядом с ним, я ни разу не слышал от него ни одного слова упоминания о богах.

— А как же вы управляете людьми, то есть вашим войском, как ты его называешь? — при последних словах Амути постарался сделать особенно простое выражение лица.

— Я понимаю твой вопрос, — сказал Магрубет, подержав египтянина под пристальным взглядом. Затем помедлил, подумал и продолжал: — Когда Леонх погиб и я остался один, я собрался с мыслями и сказал перед войском, что это сам Бог в лице Леонха пребывал с нами, одарял нас храбростью, мудростью и справедливостью. Я сказал, что теперь, без Леонха, мы должны знать, что Бог не покинул нас — он остался с нами, среди нас, потому что никто из нас не забудет Леонха и того, как он жил. Я видел, что все воины плакали после моих слов, хотя я и не знал, какого из богов каждый имел в виду, какого Бога держал в сердце и кому молился горячей всего. А насчет того, — Магрубет снова остро воззрился на Амути, — что мое войско, по-вашему, не очень многочисленно, египтянам, и не только им, я не раз доказывал, что мы не какая-нибудь разбойничья шайка и не сброд диких племен… — Я не хочу обидеть моего любезного спутника, — вежливо перебил Амути, — но я и не думаю, что он нуждается в мелкой лести. Все-таки мы согласимся в том, что во всем Пилистиме не найдется ни одного подростка, который не слышал бы о Египте и не видел своими глазами наших чудесных товаров: тканей, посуды, ковров, картин, оружия и разных инструментов. Но вот о вас, хеттах, тем более ваших предводителях, очень мало кто в Египте знает понаслышке, и уж никто из мирных жителей никого из них не видел воочию. А покупать у вас, кроме лошадей и черного сырья, нечего. Поэтому я скажу прямо, что мы в Египте считаем вас просто дикими кочевниками. Даже ваше большое хеттское государство, от которого вы давно откололись, для Египта — темный, неразумный ребенок, неизвестно во что вырастающий.

— Но песни наши все-таки знают и поют в Египте, — как бы оправдываясь, сказал Магрубет.

Они возлежали, удобно устроившись под сенью паруса. Корабль шел по середине Хапи. Магрубет, слушая Амути, глядел на проплывающие вдалеке по берегам великой реки города и деревни. Им не было числа, и везде под жаркими лучами копошились люди, кипела жизнь.

Внимая рассуждениям старого египтянина, Магрубет не хотел спорить. Бесспорная правда чувствовалась в словах купца. Кроме того, Магрубету прежде не доводилось иметь такого собеседника. Это был не надменный, держащий изо всех сил свою позицию, посланник враждующей стороны, это и не был купец, перехваченный воинами на пути следования со своим караваном и так знакомо Магрубету витийствующий в льстивых рассуждениях, это вообще был не враг, а просто совершенно чуждый ему человек. Он был намного старше Магрубета возрастом и в то же время любезно вел беседу, терпеливо и внимательно выслушивая его. Во многом он был непонятен.

— Вы, египтяне, довольно интересный народ. Уже не первого человека, достойного и почтенного, встречаю я, и со мною, казалось бы совсем далеким для него чужеземцем, он говорит так любезно и открыто, словно знает меня всю жизнь, — сказал Магрубет.

— Мы, египтяне, — отвечал Амути, — очень высоко ценим знание. А далекого человека тем более хочется узнать поближе.

— Вы же нас считаете дикими и темными. Что за интерес познавать нас?

— Дикий и темный лес как раз и влечет своими тайнами, — непонятно, шутя или серьезно сказал Амути. — Вот для меня, как я послушал тебя, страшно интересно стало узнать, все ли пилистимские хетты так сдержанно относятся к божествам, как ты?

— Нет. Хетты лишь больше путаются между разными божествами: хеттскими, египетскими, вавилонскими, а суеверны они не меньше египтян, хотя и молятся намного реже.

— Египтяне не суеверны, а благочестивы. Египет существует с незапамятных времен, с начала мира. Нет древнее народов и государств, чем Египет. Древность досточтима, древность божественна. Где вечность, там бог.

Каждый год, в один и тот же день воды Хапи начинают прибывать, постепенно выходят из берегов, увлажняют сожженные летнею засухою поля, возрождают из смерти жизнь, и в один и тот же день начинают спадать, постепенно входят в берега до нового разлива в новом году. Эти подъемы и спады так ровны и тихи, как дыхание спящего ребенка. В духе Египта запечатлена эта божественная правильность, вечность и тишина. Я сейчас еду на весенние Озирисовы празднества, которые повторяются каждый год. Во время этих празднеств в каждом городе в каждом храме поется надгробный плач Изиды над Озирисом. Дома у меня есть свиток с древним текстом этого плача [28] . Свитку, если внимательно его рассмотреть, не менее четырех тысяч лет, и ни один знак, ни один звук в песне с тех пор до наших времен не изменился в нем. Эта вечная неизменность и означает присутствие самого бога. Но это не мертвая неподвижность, а неизменность живого семени. Как положено богом неизменно каждой матери носить ребенка во чреве девять лун и рожать его неизменно одинакового весом, так и это истинно. Потому что вечно. Не вечное — не истинно. Всякая юность на земле ветшает, увядает. Только Египет, ветхий детьми, цветет вечной юностью. Вот почему я говорю, что ваше государство — ребенок. Если оно не примет египетской божественной мудрости, оно навек останется с детским умом и так, в детском возрасте, умрет, уйдет в небытие. Но те молодые народы, которые возьмут от бога разум Египта, будут вечны вместе с Египтом.

Конечно же, мой любезный спутник, я гляжу на вас не с тем любопытством, что на темный и дикий лес. Я много ездил, много видел и размышлял. Моя жизнь коротка, как мгновение ока, в сравнении с жизнью Египта. Я знаю, что моя душа и после смерти будет жить в потустороннем мире, но мне кажется, что оттуда я не смогу видеть этот текущий во времени мир, а буду созерцать лишь остановившуюся божественную вечность. Поэтому мне, чем дольше я живу, тем все больше хочется знать, что будет с народами через три, четыре тысячи лет после меня. — Амути немного помолчал и добавил: — Вот я гляжу на вас и пытаюсь понять ваш народ. Когда-то ваши гиксы вонзились в тело Египта, как длинная заноза. На моих глазах еще заживет тело Египта, но что дадут миру ваши народы, мне хотелось бы знать.

Последнюю фразу Магрубет как-то не понял и не обратил на нее особого внимания, потому что предыдущие рассуждения купца глубоко заинтересовали его. На миг он испытал снова, как тогда, когда впервые увидел Менефр, такое чувство, что он — недоучившийся школьник. Без прежней уверенности в голосе он сказал с раздумьем.

— Может быть, нашим военачальникам следовало бы посылать некоторых из своих сыновей в юности учиться в египетских храмах…— и, как бы справившись с затаенным сомнением, продолжал более твердым голосом: —Конечно, я очень много думал о богах и верованиях. Я понял, что без служения богам человек туп и дик, как зверь. Но я понял и больше того. Там, где народы перемешиваются и одни верят в одних богов, другие — в других, должны управлять люди такой высоты духа, какой обладал Леонх.

Рабы и низкие люди отворачиваются от богов потому, что они духовно слепы в своем тварном, ничтожном существовании, а Леонх не поклонялся богам потому, что он сам своей жизнью показывал всем божественную истину — как может человек из такого же мяса и костей жить по высшим законам всего сущего.

— А в этом ли, как жил Леонх, высшая истина богов? — очень серьезно спросил Амути.

— Да, в этом! — твердо сказал Магрубет.

Вместо ответа Амути только развел руками с ладонями, обращенными к небу, как бы взывая к Богу, который один лишь знал, каков он сам и какова его высшая истина.