Чтение онлайн

– Что? Что ты сделал?

Уверенный и спокойный, как раскинувшееся перед ними темное море, Ставрос повторил:

– Я записался в армию добровольцем.

Издалека донесся голос шарманки. Панайоту затрясло. Часы во дворе церкви пробили девять.

– Замерзла? Вот, если хочешь, надень мой пиджак.

Ставрос снял пиджак и набросил Панайоте на плечи, поверх розовых рюшей платья.

Он недоумевал, почему Панайота не обрадовалась этой новости, почему не восхитилась, почему не говорит, как она им гордится. Он снова обнял ее за талию и попытался притянуть поближе. Но девушка, такая же недвижимая, как валун под ними, сидела опустив голову и внимательно рассматривала свои ботиночки с белыми шнурками.

Как только к ней вернулся дар речи, она спросила полушепотом:

– Когда?

– Завтра отправляемся. Сначала в Манису.

Он провел рукой по смазанным мускусным маслом волосам, подергал подтяжки, черными полосами пересекавшие рубашку, и, не выдержав давящего молчания, произнес:

– Скоро, макари, мы возьмем Стамбул. А потом и вся Фракия станет нашей. Мы дадим нашему народу свободу.

Но Панайота его словно не слышала.

– Так ты ведь по возрасту не проходишь.

Ставрос гордо улыбнулся:

– А я сказал, что мне восемнадцать уже в конце лета будет. Я уже два месяца хожу на подготовку дважды в день. Офицер, приезжавший с проверкой посмотреть на добровольцев, остался очень мной доволен.

Он повернулся и заглянул Панайоте в глаза. Его вечно сведенные брови разошлись, а лицо, лишившись обычного сурового выражения, сделалось как у ребенка. Он потянулся было поцеловать девушку в щеку, но та выскользнула из его объятий, как рыбка, и спрыгнула на песок.

– О чем ты говоришь, вре Ставраки?! Разве мало Смирны с Айдыном? Мы же уже и так свободны. Чего еще хочет этот Венизелос?

Ставрос изумленно покачал головой. У всех их друзей только и разговоров что об этой мечте о Великой Греции, которая вот-вот осуществится, а с Панайотой что не так? Ну конечно, это же дочка бакалейщика Акиса. Ставрос до сих пор помнил, как в прошлом году тот распек его и других мальчишек посреди площади, когда они прибежали с радостной вестью о приближении греческой армии. Кроме того, рассказывали, будто отец Акиса, то есть дед Панайоты, в то время, когда они с семьей перебрались из Кайсери в Чешме, по-гречески не знал ни слова. Поговаривали даже, что и сам Акис-то греческий выучил, только когда пошел в школу в Чешме. Семья Акиса была из тех греков, которых еще называют караманлидами и которые даже дома разговаривают на турецком. Стоит ли тогда удивляться, что они против свободы?

– И докуда же они хотят добраться с этой своей войной по освобождению народов? Вот отправят тебя в Ангиру, так что же, согласишься?

Он склонил голову в раздумье, как будто такая мысль раньше его не посещала.

– Все, что только потребуется для Великой Греции, все сделаю.

– Подумать только!

Панайота стояла на песке, руки в боки, и смотрела на него как будто с насмешкой. Лицо его горело от злости, но голос оставался спокойным.

– Панайота, ты не понимаешь. Мы обязаны обезопасить наши границы.

Ставрос так и продолжал сидеть, длинные руки и ноги делали его похожим на осьминога, облепившего своими щупальцами небольшой валун. Он сжал кулаки. Да, вот уж не повезло так не повезло! Он-то надеялся получить от девушки поцелуй на прощание. Чтобы было про что сладко вспоминать на фронте. И думал ведь даже, что, если посчастливится, останется на его ладонях горящее ощущение от прикосновений к ее нежной коже. А даже если и нет, то хватило бы ему до самой победы воспоминаний о вкусе ее вишневых губ. Но все пошло этой чудесной ночью не так, как он надеялся. Понятно, что не видать ему сегодня ни груди ее, ни губ, – отправится он на фронт ни с чем. Он с досадой оглянулся вокруг. На берегу никого уже не осталось.

Поняв, что продолжать он не собирается, Панайота заговорила сама, и громче, чем прежде:

– Что хорошего нам от этой греческой армии? Разве мы просили их сюда приходить? Жили себе спокойно. И жаловаться не на что было. И что же, вот они здесь, так разве они нас спасли? Ты посмотри, что теперь творится! Фонари не горят, мусор не собирают. Город в грязи тонет. Мусорщиками берут теперь даже женщин. Улицы заполонили приезжие, цыгане да всякое отребье. Вот этого вы хотите?

Ставрос почувствовал, что огнем горят не только лицо и уши, но и пах. Еще чуть-чуть – и он не выдержит.

– Панайота, се паракало, прошу тебя, замолчи.

Дальше по заливу, на Кордоне, пускали фейерверки, россыпь голубых, красных, золотых вспышек освещала небо над Айя-Триадой, на волнах покачивались плывучие фонарики со свечками внутри, называемые клобос. Девушки в белых платьях ходили под ручку с только что прибывшими из Греции военными, чистенькими, опрятными; дети соревновались, кто сможет за раз проглотить целый кулек рахат-лукума. Тем летом война казалась жителям Смирны чем-то невероятным.

Но Панайота и не думала молчать. Если бы не эти греческие военные, сунувшие нос не в свое дело, решившие их якобы освободить и спасти, жили бы они со Ставросом в их прекрасном квартале, поженились, поселились бы в своем доме с садом, где она посадила бы герани, розы и бугенвиллеи. Как мать с отцом, как бабушка с дедушкой, как все те предки, что два тысячелетия жили на этих плодородных землях, так и они со Ставросом прожили бы здесь спокойную, счастливую жизнь, растя детишек, которые плескались бы, точно рыбки, в бирюзовых водах. До чего же несправедливо!

Проглотив подступивший к горлу ком, она выложила то, что слышала от отца:

– Ты представляешь, какие в Анатолии дороги? У вас же ни глотка воды не будет. К середине лета от целой армии ничего не останется.

– Вот поэтому я и должен идти. Я вырос на этих землях. Я сильный. Они не выдержат, а я буду сражаться, – проговорил он тихо.

Панайота осмотрела себя. С каким старанием несколько часов назад надевала она шелковые чулки и розовое платье с короткой юбкой, а теперь она все это ненавидела. Она проглотила набежавшие на глаза слезы.

Ставрос спрыгнул с валуна, загребая ботинками песок, подошел к Панайоте, взял ее двумя пальцами за подбородок и повернул лицо к лунному свету. Ее длинные черные волосы растрепались на ветру, ленточки съехали. Девушку съедала скорее печаль, чем злость, но парень в тот момент этого не понимал. Он лишь хотел объясниться.

– Панайота, ты знаешь, что для нас будет означать поражение?

– Конечно, знаю. Это будет конец вашим грезам о Великой Греции. Власть снова перейдет туркам. В порт хотя бы снова корабли начнут заходить. Мужчины, вместо того чтобы из-за отсутствия работы сидеть по кофейням да дремать, снова будут работать. Все будет как прежде. А если так, то я без раздумий предпочла бы султана или даже Кемаля, чем людей своевольного Стергиадиса.