Чтение онлайн

– Ах да, Эдвард! Эдвард и этот новогодний бал века, – пробормотала она, не открывая глаз. – Ох уж эти англичане, все-то у них с точностью до секунды. Не поленятся ведь и в приглашении приписочку сделать: «Настоятельно просим наших дорогих гостей прибыть ровно в указанный час». Ха-ха-ха! А ты-то им и подражаешь, да, Авинаш, darling?

Она положила трубку на ковер, с трудом приподняла голову и взглянула на Авинаша.

– Как тебе моя прическа? Это Зои уложила.

Авинаш подошел поближе. Вокруг головы Эдит была намотана плотная черная чалма, и ровно в центре сверкала алмазная брошь. Волосы ее все еще, как в юности, оставались цвета воронова крыла, но корни уже начали седеть, однако сейчас седину скрывала ткань. С подведенными сурьмой глазами и в этой чалме она походила на индийского раджу. Это такая новая мода или возлюбленная захотела попотешаться над ним?

– Тебе очень идет. Эдит, прошу тебя, вставай.

Она села чуть ровнее и поправила длинные сережки в форме капли, подобранные в тон платью. Жемчужное ожерелье, в три нити свисавшее с шеи, съехало набок.

– Ну же, Эдит, ты сейчас платье помнешь.

Он взглянул на часы, которые так и держал в руке. Семь минут восьмого. Опершись на локоть, Эдит подняла с пола трубку и теперь пыталась ее зажечь. В один шаг Авинаш оказался у дивана и выхватил у нее трубку из рук.

– Эдит, ради бога, что вообще происходит? Что еще за безразличие в такой важный вечер?

Прежде чем ответить, Эдит еще какое-то время молча смотрела, как трубка с гашишем крутится, рассыпая пепел, по старинному ковру, сплетенному в городе Ушак.

– Чего же такого важного в этом вечере, а, сэр Авинаш? Или, может, лучше тебя называть шри Авинаш? Сэр шри Авинаш! Прекрасно сочетается, не так ли? Я сейчас одну книгу читаю. Автор как раз из тех мест. Он вообще-то поэт, но в этой книге пишет о духовных вещах. Тебе тоже понравится. Он вот что говорит: путь человека есть путь от жестких правил к любви, от подчинения к свободе, от морали к духовности. Ах, как же она называлась? Вот оттуда я и узнала про это «шри». Его прибавляют к имени уважаемых людей. Был сэр – стал шри, ха-ха-ха!

Эдит долго хохотала над собственной остротой. Авинаш помрачнел. Увидев это, она перешла на греческий, как обычно делала во время их забав в постели.

– Аде вре [80] , Авинаш му, ты что же, рассердился? А писатель и правда очень хороший. Он там говорит кое-что и про сидящее в человеке зло. Постой, что же он говорит? Книга должна быть где-то здесь.

Потеряв надежду, Авинаш присел, сцепив свои смуглые руки, на краешек дивана возле миниатюрных ног возлюбленной.

В последние годы пристрастие Эдит к гашишу превратилось в настоящую зависимость. Сейчас Авинаш проклинал тот день, когда двенадцать лет назад сам подарил ей кальян. Этот кальян до сих пор стоял в ее спальне наверху, и теперь Эдит уже не могла без него ни спать, ни получать удовольствие от занятий любовью с Авинашем. Даже в свет она выходила только на прежде задурманенную голову. Все сходились во мнении, что у нее появились странности. Во время разговора она могла вдруг совершенно некстати захохотать или же, не дослушав собеседника, развернуться и уйти. А иногда она сидела себе в уголке, загадочно улыбаясь. Прежние друзья, напуганные ее неуместным смехом и замечаниями, которые она отпускала своим низким голосом, теперь не решались даже к ней подходить.

Расстеленная на диване овечья шкура была мягкой и теплой, как только что вынутый из печи хлеб. Конечно же, это Зои заранее нагрела ее бутылками с горячей водой. Заставить Эдит покинуть теплое, пропахшее опием ложе и выйти в зимний вечер будет сложнее, чем он думал.

– Надо попросить Христо, пусть приготовит тебе кофе.

– Нет нужды. Я в порядке. Голова у меня ясная как день.

С этими словами она снова откинулась на расшитые канителью подушки, а ноги положила Авинашу на колени.

– Тогда вставай и поедем. Мы того и гляди опоздаем. Стыдно будет.

– Стыдно, ой как стыдно, – как попугай, повторила за ним Эдит.

Авинаш прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Черт так и нашептывал на ухо ударить разочек вот по этому личику, схватить за руку да и запихнуть в машину – посмотрим, посмеет ли она тогда хоть пикнуть за весь вечер.

– Знаешь, Авинаш, что действительно стыдно? – Улыбка исчезла, между бровей залегла глубокая складка. – Стыдно, что мы как ни в чем не бывало танцуем на балах все эти вальсы и польки.

– Почему ты так говоришь? С начала мировой войны сколько всего балов-то было? Последние годы все сидят по домам. И только этим вечером высший свет впервые снова соберется. Эдвард все силы отдал, чтобы устроить всем балам бал, да ты и сама об этом знаешь. Привез даже из самой Америки джазовый оркестр.

– Но сейчас тоже идет война, и если мы в ней не участвуем, так что же, будем считать, что и нет никакой войны? Так ведь мы тоже жили в этой стране сколько столетий! Ладно ты приехал совсем недавно, тут ничего не скажешь, а моя-то семья перебралась в Смирну в начале восемнадцатого века. С тех пор нас и французами можно назвать лишь потому, что говорим по-французски. Да и то наша речь уже звучит по-другому, сам знаешь. Посмотри на наше семейное древо: ни один из нас не родился во Франции! Возьми тех же Томас-Куков, устраивающих этот роскошнейший бал: да у них по меньшей мере последние три поколения держат в своих руках торговлю с Востоком. Мало им караванных и морских путей, они теперь и железные дороги к рукам прибрали. Страховые компании, рудники, банки, весь экспорт и импорт – всё в руках их семьи и их важных друзей, которые приглашены на сегодняшний бал. Сплошные привилегии да особые разрешения от султана. Ты посмотри, что они творят: они же натравили обычных людей друг на друга, сколько деревень за этими горами пожгли и разрушили греческие солдаты и турецкие отряды только из-за их подначиваний. Моя родная страна истекает кровью, вот эти молодые парни умирают, так неужели же это не наша война?

Она махнула рукой в сторону кухни, где бок о бок работали турецкие и греческие служанки. Не отрывая глаз от уже совсем погасшего камина, Авинаш ответил тихим голосом:

– Эдит, всегда где-то война идет. С начала времен человек одной рукой созидал, а другой – воевал. То, чем сегодня владеешь ты, вчера принадлежало другому, а завтра станет чьим-то еще. Смерть и рождение всегда дополняют друг друга, и всегда в этом мире добро существует рядом со злом. Никогда не наступит тот день, когда все войны прекратятся и воцарится мир, а вот твои считанные дни на земле непременно закончатся. И тратить эту блаженную жизнь, дарованную тебе Всевышним, на недовольство – самый страшный грех. У тебя, как и у всех, есть в этой жизни свое предназначение. Ну же, идем.

Эдит капризничала, как маленькая девочка.

– В данный момент для меня самая блаженная жизнь – здесь.

Она потянулась своей миниатюрной ножкой к трубке, укатившейся к краю ковра. Когда же Авинаш попытался помешать ей, схватила его руку и прижала себе между ног.

– Или здесь.

– Эдит, прошу тебя, хватит. На балу будут присутствовать высокопоставленные офицеры, генералы и самые важные люди из консульства. Наше опоздание поставит меня в крайне затруднительное положение.

Эдит обиженно надула губки. От гашишного дыма глаза ее сузились и налились кровью, но, не сиди Авинаш так близко к ней, он бы этого и не заметил – при взгляде издалека все внимание к себе привлекала сурьма, которой, быть может, с этим умыслом она и подвела глаза в тот вечер.

Он встал. Эдит зевнула.

– Иди, да-да, иди один. Так лучше будет. У меня нет никакого желания находиться в одном зале с этими снобами.

– Не говори глупости. Конечно же, мы поедем вместе. Вставай.

Подцепив под руку, Авинаш попытался поднять Эдит с ее дурманящего ложа.