Чтение онлайн

От Французской больницы в их сторону шла колонна людей, возглавлял которую молодой священник. Не выпуская руки дочери, Катина бросилась было к нему. Но Акис поймал жену за запястье.

– Ты что творишь, женщина? В такое время бежать к священнику – погубить нас хочешь?

Сами они уже добрались до пекарни. Из-под закрытых ставен на улицу все еще проникал сладкий аромат хлеба. Панайота поверить не могла, что всего пару часов назад они с отцом покупали здесь две хлебные лепешки, которые потом они все вместе съели с тушеной фасолью, сидя в гостиной перед балконом. Ей казалось, что все это произошло в какой-то другой жизни.

Панайота из той, другой жизни была просто дурочкой, не ценившей того, что имела. У той Панайоты еще было будущее, о котором можно подумать и помечтать.

Подняв голову, девушка посмотрела на другой край площади, на улицу Менекше, на лавку отца, на дом, где провела детство, да что там – всю свою жизнь. Сейчас бы она отдала все на свете, лишь бы вернуться на три часа назад, когда она сидела с родителями на диване и души их грела непоколебимая вера в то, что их и дальше ждет привычная жизнь. Вернуться бы и остаться там навсегда. И пусть даже дни походили бы один на другой, сейчас она была бы только рада этому. Панайота с горечью обнаружила, что дома осталось самое ценное – ее прежняя жизнь, которая теперь подошла к концу. Чем бы ни закончилась эта ночь, они больше не будут спокойно сидеть в своем доме с голубой дверью и есть лепешки, макая их в тарелки с тушеной фасолью.

Гул пожара нарастал. Огонь надвигался, намереваясь поглотить и их район. Вдруг со стороны церкви Святого Трифона раздался стук подков. Люди завопили: «Турки идут!» – и бросились в переулки. Панайота с ужасом взглянула на отца. Акис кивнул Мимико. Оба мужчины с побагровевшими лицами схватили своих жен и дочерей за руки и побежали в противоположную от набережной сторону, к Английской больнице. Пыль мешалась с дымом. У Адрианы на руках плакала младшая сестренка Ирини. Аристо нес на спине тетушку Рози.

Перепрыгивая через рельсы, Панайота зацепилась подолом за торчащий гвоздь, упала и ударилась лбом о деревянную шпалу. Катина вскрикнула. Панайота попыталась тут же встать. Голова кружилась.

– Все хорошо, манула. Беги дальше.

По виску Панайоты стекала тонкая струйка крови. Катина вытерла кровь краем своего подола, затем вдруг отпустила его и, всхлипывая, обняла дочь. Крепко прижавшись друг к другу, они застыли под алым небосводом посередине железной дороги, изгибами уходившей вдаль. Катина знала, что обнимает дочь в последний раз. Когда они наконец отстранились друг от друга, Катина сняла с пальца сапфировое кольцо, оставшееся ей от матери, и надела Панайоте на тонкий белый пальчик. Ее мать говорила, что сапфир приносит удачу.

Акис, Мимико, София, Адриана и ее братья и сестры ждали Катину с Панайотой по другую сторону железной дороги, на пути к греческому кладбищу. Колючая проволока, окружавшая стадион «Паниониос», была во многих местах прорвана, трибуны и поле – заполнены беженцами. Сразу же за стадионом, в тени царственных кипарисов, находилось то самое кладбище, пока еще укрытое величавой тишиной. Вместе с остальными они прошли через поле, где Минас Блоха когда-то вытворял чудеса с мячом во время матчей, и вошли в сумрачные владения смерти.

Хильми Рахми, который больше половины своей взрослой жизни провел на фронтах, еще никогда не видел такой бесчеловечности. Он и сам не знал, что именно его настолько потрясло: не то жестокость огня и воды, которые словно решили помочь чинившим зверства людям; не то тот факт, что трагедия развернулась в Измире – городе, где он родился и вырос, на улицах которого он играл в детстве, куда он привез свою юную невесту; не то просто-напросто само невообразимо большое число людей, зажатых между морем и огнем на тонкой полоске берега, где уже едва-едва смогла бы проехать лошадь, и битком набившихся на баржи. Поговаривали, что это число – если считать и горожан, бежавших из объятых огнем христианских кварталов, – достигало полумиллиона.

Какой бы ни была причина, увиденное на набережной Измира в ночь на тринадцатое сентября тысяча девятьсот двадцать второго года Хильми Рахми помнил до конца жизни. Каждую ночь его посещали кошмары, в которых он слышал душераздирающие, леденящие кровь женские крики; видел лица тонувших людей, которые в самый последний момент, перед тем как уйти на дно, пересекались с ним взглядом; видел надежду и отчаяние в их глазах. Возможно, именно жгучие муки совести, выйдя из подсознания и проникнув во внутренние органы, и стали впоследствии причиной его смерти.

Жар на набережной стоял невыносимый. Ветер бешено дул с холмов, гоня пламя в сторону моря; с улиц и от воды несся смрад горелой плоти, от которого выворачивало всех: и крестьян с горожанами, и военных. Многие солдаты, как и сам Хильми Рахми, закрывали рот и нос влажной тканью. Переулки, площади, дворы, превратившиеся в морги школьные сады – все было завалено трупами: женщин, мужчин, детей, кошек, собак… На набережную падали мертвые голуби, сердце которых не выдерживало страшной жары, и чайки с обгоревшими крыльями.

Лошадь под ним нервничала, ей хотелось сбросить хозяина и ускакать куда-нибудь, где было бы тихо, спокойно и прохладно. Хильми Рахми пытался утихомирить ее и одновременно разглядывал людей, набивавшихся в лодки. Бежав от пожара с холмов, они по двадцать, а то и по тридцать человек втискивались на лодки, стоявшие в темных водах, а сами воды были сплошь покрыты всплывшими телами. В лучшем случае лодки доплывали до европейских кораблей, и дальнейшая судьба несчастных зависела от милости капитанов. Однако многие лодчонки переворачивались еще до того, как весла касались воды, и люди скрывались в пучине.

Сверху был отдан приказ ловить всех беглецов мужского пола в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет.

– Эти мерзавцы останутся здесь и будут отстраивать наши города и деревни, которые сами же разрушили и сожгли, будут заново класть железные дороги, которые сами же взорвали. Так легко им не отделаться. Переловите их всех и приведите ко мне. Кто не сдастся, тех убейте. Эти негодяи получат по заслугам!

На беженцев из далеких горных деревень Анатолии даже не приходилось тратить патроны. Никогда не видевшие моря, они не умели плавать – одежда тянула их на дно, и не проходило и пяти минут, как тонущие исчезали из виду. А вот те, кто вырос у моря, плавать умели: они устремлялись было к европейским кораблям, но тут же получали пулю.

Но и от моряков на тех кораблях те, кто доплыл, получали не более теплый прием, чем от солдат на берегу. Хильми Рахми собственными глазами видел, как два линкора под иностранными флагами отказывались принимать на борт людей с лодок, а на особенно упрямых выливали ведра воды. Редкие корабли сбрасывали веревочную лестницу и поднимали на борт женщин и детей.

Мародеры из гражданских грабили город, но ничуть не меньшие непотребства чинили и рядовые, ефрейторы и сержанты из армии Кемаля-паши. Еще неделю назад они вели себя пристойно и дисциплинированно, но стоило им войти в Измир, как они тут же позабыли о дисциплине и морали и под руководством бывших глав бандитских шаек принялись грабить дома и магазины, убивать людей и безжалостно насиловать христианок посреди улицы, пока европейские генералы наблюдали за этим в подзорные трубы с палуб своих кораблей.