Чтение онлайн

– Надо же, как похудел, щеки впали, и все равно выглядит великолепно.

– Целый месяц и сам не пьет, и военным не позволяет.

Старики позади толпы, обратив руки к небу, молились за здоровье и благополучие Мустафы Кемаля, благодарили Аллаха за обретенную независимость.

Доган, так и не увидевший Кемаля-пашу, из-за того что мать не подняла его на руках, прекрасно знал, что брату-то с противоположного тротуара посчастливилось наблюдать за всем с самого лучшего ракурса. Мальчик расплакался от обиды.

Мустафа-эфенди сидел позади женщин, ссутулив спину и оперевшись на трость. Сюмбюль волновалась, как бы ему не стало плохо из-за жары, толпы и шума. Кортеж из черных блестящих автомобилей направился дальше к набережной, она дала знак Дильбер, чтобы та взяла девочек и Дженгиза, а сама, придерживая за руку, помогла свекру встать. Всю дорогу, пока они поднимались по проспекту Хюкюмет к улице Ики-Чешмелик, Дженгиз, недовольный, то и дело дергал мать за накидку. Он хотел проводить кортеж до самой набережной. Женщина отчаянно искала глазами Хильми Рахми среди всадников, но безрезультатно. Выдернув из рук Дженгиза свою накидку, она сказала:

– Сынок, дедушке плохо, давай отведем его домой, а потом вы с Зивером спуститесь на набережную, хорошо?

Сын в ответ пнул лежащий перед ним камень.

Когда сквозь толпу опьяненных победой людей они добрались наконец до дома на улице Бюльбюль, то обнаружили во дворе Хильми Рахми. Он был чем-то сильно расстроен, лицо потемнело. Отдал лошадь Зиверу и направился к двери. Дженгиз всю дорогу представлял, как расскажет отцу о том, что встретился с Кемалем-пашой взглядом, а тут осекся. Но все-таки набрался смелости и подбежал со словами:

– Папочка, я видел Кемаля-пашу. И он меня. Он мне прямо в глаза посмотрел. Глаза у него голубые-голубые, как море. И еще он так брови хмурил, как учителя в школе. Очень серьезный!

Хильми Рахми, отодвинув в сторону сына, ушел в мужскую часть дома. Едва сдерживая слезы, мальчик бросился к матери. Сюмбюль, и сама немало встревоженная этой мгновенной переменой в муже, обняла его и успокаивающе зашептала:

– Папа просто вспомнил погибшего дядю Хусейна. Пусть он немножко отдохнет, а потом расскажет тебе о Кемале-паше. Ну-ка, беги попроси Зивера, пусть отведет тебя на набережную. И девочек тоже обязательно возьмите с собой. Не пропустите речь Кемаля-паши. Внимательно слушай. Затем мне слово в слово расскажешь, договорились? И не забудь свой флаг.

Проводив Зивера с детьми, Сюмбюль с облегчением выдохнула. Погода стояла жаркая. В ушах звенело: наверное, солнцем напекло. Она поднялась в женскую часть дома, не заглядывая на кухню, прошла в зал, сняла накидку и обувь и прилегла на диван.

Мамочка, а дядю Косту папа тоже застрелит?

Услышав это, Сюмбюль вздрогнула. Она совсем забыла о младшем сыне, который в дальнем углу комнаты бился на мечах с воображаемыми врагами.

– Что случилось, Доган? Ты с чего это вдруг взял? – встревоженно спросила она.

Даже с дивана Сюмбюль увидела, как глаза мальчика наполнились слезами. Она запереживала: неужели хромой торговец сладостями Коста, каждый день проходящий мимо мечети с зелеными, оранжевыми, желтыми и красными леденцами-петушками на палочке, мог сделать что-то плохое Догану?

– Ну-ка, иди ко мне, сынок. Тебя дядя Коста обидел? Доган, топая по ковру босыми ногами, подбежал и сел рядом с матерью. В глазах его стояли слезы, из носа текло. Сюмбюль вытащила платок, спрятанный за пазухой, и вытерла сыну нос. Затем приподняла руку, мягко обтянутую лиловым шелком платья, и мальчик, точно котенок, сразу нырнул ей под мышку, как будто там и был.

– Доган, милый мой, скажи, а почему ты вдруг решил, что папа будет стрелять в дядю Косту?

Рядом с матерью Доган чувствовал себя в безопасности.

– Дженгиз сказал, отец всех гяуров пристрелит. Я спросил про дядю Косту – он ответил, что и его тоже. – Мальчик обратил лицо к матери. – Мамочка, ты, пожалуйста, скажи папе, чтобы он в дядю Косту не стрелял. Дядя Коста меня всегда сахарным петушком угощает.

Он снова уткнулся матери под мышку и заплакал. Сюмбюль решила как следует отшлепать Дженгиза, когда тот вернется домой. Но тут же подумала, что старший сын, должно быть, просто слишком опьянен победой, поэтому так и сказал. Ее материнское сердце смягчилось.

– Сынок, Дженгиз просто пошутил. Твой отец убивал врагов, а в мирных людей он никогда стрелять не будет. Слава Всевышнему, война закончилась и мы победили. Врагов, занявших наши земли, мы отправили восвояси, и теперь заживем как прежде. И дядя Коста тоже будет жить здесь и будет угощать тебя сахарными петушками.

– Мама, а дядя Коста гяур?

Сюмбюль наклонила голову и прижалась носом к каштановым волосам сына. Помятые феской локоны пахли так же, как наволочки на подушках, – лавандой и мастикой. Женщина крепко-крепко обняла маленькое тельце сына и принялась покрывать поцелуями его головку, до тех пор пока мальчик не завозился.

С улицы доносился звон посуды, которую Дильбер с Мюжгян выставляли на стол в тени каштана. Сюмбюль откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза. Что делал Хильми Рахми один в мужской половине? Какая заноза впивалась ему в сердце даже в этот счастливый день? Почему никак не давала ему покоя? Или же его душа не желала этого покоя? Да нет, не может быть. Она-то чувствовала себя наевшейся кошкой после вчерашней ночи, проведенной с мужем. Да разве только в ночи дело? Освобождение турками Измира, приход к власти Мустафы Кемаля, человека с такими передовыми взглядами, – все это наполняло сердце гордостью, радостью и волнением. Хильми Рахми сказал, что и они, как европейские супружеские пары, будут ходить на балы, будут танцевать. Сюмбюль не верила, что этому суждено сбыться на ее веку, но мысль, что в мечтах мужа они вместе танцуют на европейский манер, очень радовала ее. Она вспомнила, как играла на пианино в родном доме в Пловдиве, а ее родители танцевали вальс.

Доган, шагавший пальцами по ее животу, воображая, будто это солдаты, пробурчал:

– Я очень проголодался. Можно мне добавку печеной айвы, если останется?

После вечернего призыва к молитве вся семья собралась за столом под каштаном. Ужин проходил в молчании, которое вполне соответствовало настроению Мюжгян. Праздничная суматоха в их квартале лишний раз напоминала женщине о том, что ее муж погиб даже не от рук неверных, а во время боев с армией султана – тот бросил ее против борцов за свободу, кемалистов. Крики радости и победные возгласы не облегчали боль потери, а лишь усиливали ее. Теперь, когда погиб муж, от ярого патриотического настроя, который Мюжгян сохраняла на протяжении всей войны за независимость, остался один пшик – какое ей дело до страны, если ничто не могло заполнить и уголка огромной пустоты внутри нее? Как она могла почувствовать себя единым целым с этими глупыми людьми, которых даже не знала, если лишилась самого ценного – части ее самой, Хусейна? Ради чего погиб ее муж? Не стихавшее на улице веселье усиливало тоску и злость Мюжгян.

Солнце село, и в опустившихся сумерках ветер принес аромат роз. Дильбер зажгла газовые лампы, подвешенные на ветки каштана. С улицы по-прежнему доносились звуки барабана и зурны, из открытых окон домов звучали граммофоны: марши, народные песни тюркю и даже танго и оперетты – все мешалось в один гвалт. Иногда со стороны Ики-Чешмелик проходили парни, выкрикивая победные лозунги. Компании, сидевшие на стульях перед своими домами, то ругались на молодых людей, то им аплодировали.

Улицы манили весельем, и мальчишки вмиг опустошили тарелки, как будто соревнуясь, только бы поскорее выйти из дома. Пока Дильбер подавала кофе, Сюмбюль хотела было, как обычно, отпустить сыновей под присмотром Зивера, но Хильми Рахми не позволил. Мальчики разочарованно, но все еще с надеждой заглядывали матери в глаза, а Хильми Рахми с Мустафой-эфенди ушли пить кофе в мужскую половину дома.