Молибденовые дети
Шрифт:
9
Дождь плакал всю ночь, утром проступило серенькое, какое-то виноватое небо. Печально никли нищенски оголенные деревья, лишенные последних листьев.
Марии разрешили принять душ, и хотя боль тупо пульсировала в висках, она попросилась в холл, где работали женщины, где можно было ощутить сочувствие.
– Вот это партнеры! На ней же лица нет!
Неуместный возглас кто-то заглушил шипением, вновь стало тихо. Мария заметила, держа голову прямо:
– Эти ребята не очень уравновешенны. Он чуть не убил меня.
К ней придвинулась Эльза и с усмешкой рассмотрела отечное лицо.
– У тебя была кнопка над головой, надо было звонить!
– И пообещала: - Я своего сразу же свалю апперкотом, пусть только шелохнется. Эльза себя в обиду не даст! Кстати, зря ты, Мария, надеешься, что твой Молибден, или как его там, родится первым из всей партии. У меня секрет. И мальчишку, и девчонку я родила семимесячными! И ничего, разумные особи, давно, правда, их не видела, дел по горло. Так что мой Молибден получит номер первый и по праву возглавит всю эту сумасшедшую бригаду, когда вырастет!
Женщины заулыбались, выражая свои симпатии к простоте суждений Эльзы.
Вошла сестра и кивнула Марии: пора лечь.
– Что это за балахоны?
– спросила Эльза.
– У них нет рукавов.
– Это для ваших новых друзей. Они иногда чересчур подвижны.
– Мария знает, - подмигнула Эльза.
– А какой толк от истукана? Расшевеливай его... Много чести!
– А почему их коротко стригут?
– вспомнила Мария.
– Волосы для чего-то нужны?
– Это что, тебе вчерашний так сказал?
– удивилась сестра.
– Стрижем их наголо, чтобы реже подстригать.
– Марии нравятся мужчины с пышными прическами, - встряхнула головой Эльза.
У Марии зашумело в ушах, она не расслышала конца фразы, только увидела, как все засмеялись. Сестра ввела ее в палату и привычным кивком указала место.
10
Вернувшись домой, Мария долго держала Роберта в неведении о подлинной цели вызова в столицу, хотя понимала, объяснений не миновать. Не однажды, раззадорив себя, она порывалась было открыться, но ей стало знакомо чувство стыда, замешенное на женской гордости: надо же, ей не нашли иного применения, кроме как стать наложницей для полоумного!..
Но бывала она и прежней, уверенной в себе, отринувшей всяческие малодостойные сомнения. Она пеняла себе за слабость и малодушие и была воинственно готова хоть на площадях оповестить о снизошедшем на нее государственном доверии. Впрочем, зыбкость ее патетического вдохновения давала о себе знать, Мария мучилась. И у безотчетно решительных натур случается такое, когда все подавляющая воля влачится за беспощадно обнажающим умом.
Роберт присматривался к Марии с каким-то удовольствием, следил, как за обновленной, неузнанной. Наконец завел разговор, ожидая откровений.
– Удивляюсь, куда подевался твой прагматизм? Рассеянна, блаженная улыбка... Вчера ты с таким умилением созерцала группы малышей, словно сама впала в детство. Может быть, навестим наших, ведь так давно не виделись? В Центре мне всегда вспоминается молодость.
– Ты уверен, что они истосковались? Да им просто некогда думать о нас! А мне достаточно того, что они здоровы и приготовлены к жизни.
– Но это же твои дети, Мария!
– укорил Роберт.
– А вдруг у них неприятности?..
– Тогда позвонили бы... Слушай, что с ними может случиться, какие неприятности! Они такие же, как все, не хуже и не лучше, не глупее и не умнее...
– Но это наши дети, и мы обязаны принимать хоть какое-то участие в их жизни! Иначе можно докатиться до абсурда: рожать и тут же сдавать, как продукцию, контролерам для выбраковки.
– Перестань!
– Мария зло взглянула на него: неужели знает?
– Нет, с тобой что-то происходит, ты теряешь всякий контроль над собой... Если дети тебе безразличны, то не выказывай этого, соблюдай приличия. Даже зверь выделяет свое детище из всего стада, сколько бы лет ни прошло.
– Выходит, я хуже зверя? Но если рассудок выше всяческих чувств, родительского самодовольства, так что же, ради потомства мне отказаться от всего разумного?!
– Не впадай в крайности, - поморщился Роберт.
– Логика крайних суждений всегда ущербна и не доводит до добра.
– Странно, что компьютер выбрал мне в мужья именно тебя.
– Давно ей хотелось сказать об этом.
– В тебе столько сентиментального, разжиженного... Я ведь знаю, что ты читаешь беллетристику прошлого.
– Вся литература осталась в прошлом, мы сами отказались от нее.
Ожидала, что Роберт заволнуется, засуетится, раз его тайна открылась, но он только улыбнулся и продолжал рассматривать свои ногти. Она ощутила потаенную зависть к его уверенности, хотелось колоть и колоть, увидеть смятение на этом умном лице.
– Да, компьютер, конечно, ошибся! Ты мягкотел, какой-то рыхлый весь. Ты, наверное, в мыслях очень похотлив, а?
Он засмеялся, весело глянул на нее, опять с превосходством:
– Нет, я мыслю вполне благопристойно, Мария. О ком мне думать, кого желать? Вы же все стандартны, как инкубаторские...
– Зато вы - оригиналы!
– чуть не задохнулась она от злости.
– Один скрытно упивается литературой, другой злопамятен, как...
– Это кто же другой?
– удивился Роберт.
– Главный Организатор! Да, я встречалась с Методистом, мы старые друзья. Он не может простить, что однажды я уложила его одним ударом.
– И он вызывал тебя, чтобы дать сдачи?
– Пусть бы попробовал! Меня не так-то просто одолеть!
– и тут же вспомнила о том недоумке...
– Кстати, он предлагал нашему сыну добывать молибден на Орлином плато. О-очень большой Сонрай!
Роберт рассеянно смотрел на свои ладони, потом медленно поднял голову: сейчас он был готов на все.
– Спокойно!
– Мария отодвинулась.
– Я не хуже тебя знаю, что такое Орлиное плато и какой там сумасшедший ветер! Я отказала!
Отвести взгляд было нельзя. Надо было что-то говорить.
– Тебе скоро должны сообщить, для чего нас вызывали... Дело в том, что генетики испытывают... Ну, скажем, такую модель, в которой закодирована гениальность.
Роберт отвел глаза: кажется, собственный сын занимал его больше, нежели производство гениев. Она ждала.